— Жаль, что в этом году не будет дачи, — сказала Надька при очередном созвоне.

— Чего это «не будет»? — вскинулась Лера. — Приезжайте как обычно. Я все для вас подготовлю — как папа делал!

Она неожиданно для себя загорелась этой идеей — то ли потому, что хотела провести время с сестрой и племянницами, то ли чтобы пожить вне некогда такой желанной, с любовью обставленной квартиры, незаметно превратившейся в своего рода тюрьму, причем для обоих. Роман жену поддержал и даже — немыслимое дело! — взял на работе два дня отгулов, чтобы помочь перевезти вещи и обустроиться. Повел себя, как безупречный заботливый муж — но Лера в глубине души понимала, что он просто рад на время освободиться от ее общества. Переступая порог квартиры с хозяйственными сумками, она чувствовала себя полководцем, покидающим крепость, которую не в силах удержать — словно бы репетировала момент, когда покинет свой дом навсегда.

Ромка развел на даче бурную деятельность: подключил интернет, проверил все системы, заменил подгнившие доски в крыльце, укрепил опоры для винограда в беседке. Лера отдраивала дом, выметала из углов дохлых мух и паутину, перестирала отсыревшее за зиму постельное белье. Утомленные здоровым физическим трудом, они пили пиво на веранде, смеялись и дурачились — совсем как в прежние времена. Он положил голову ей на колени, и она чесала его за ушами, тискала его — играла с ним, как со щенком. В этот момент оба они искренне верили, что ничего между ними не сломано.

Перед отъездом Ромка спросил, хватает ли Лере денег, и впервые за все время сделал перевод по своей инициативе, без просьб и напоминаний. Даже предложил настроить регулярный платеж, но тут же отложил это на потом и, разумеется, забыл.

Лера осталась на даче одна. Она привезла ноутбук, так что продолжила брать заказы — как дома. Но других дел тут было намного больше: стричь разросшуюся траву, подрезать кусты и деревья, завершать уборку в пустых комнатах, налаживать быт. Лера теперь жалела, что прошлым летом не расспросила папу, как на даче все устроено: где хранятся запчасти для триммера, как ухаживать за яблонями, куда звонить, когда барахлит насос. Впрочем, все было организовано по системе, аккуратно и бережно, и разбираясь в этом, Лера словно бы продолжала общение с отцом, больше того — жила его жизнь. От всех этих хлопот она уставала так, что вечером едва могла доползти до дивана — но скоро почувствовала себя лучше и нашла силы посмотреть правде в лицо, осознать наконец свою ситуацию.

У нее была привычка работать в наушниках, под музыку, подбираемую нейросеткой. Один из треков зацепил ее — хотя с первого раза она не разобрала на слух английский текст, но сразу угадала, что грустный голос певицы рассказывает ее собственную историю.

Don't cut me down, throw me out, leave me here to waste

I once was a man with dignity and grace

Now I'm slipping

through the cracks of your cold embrace

So please, please

Could you find a way to let me down slowly?

A little sympathy, I hope you can show me

If you wanna go then I'll be so lonely

If you're leaving baby let me down slowly

Alec Benjamin — Let me down slowly

Не руби с плеча, не вышвыривай меня за порог, не выбрасывай, словно мусор.

Когда-то я была человеком с чувством собственного достоинства,

А теперь проваливаюсь

В трещины твоих холодных объятий.

Так что, прошу тебя, пожалуйста,

Не мог бы ты бросить меня не сразу?

Надеюсь, в тебе осталось хоть капля жалости.

Если ты уйдёшь, я буду совсем одна.

Если уходишь от меня, делай это не сразу.

Текст песни был омерзителен — но при этом о ней, о Лере. «Когда-то я была человеком с чувством собственного достоинства», — повторила Лера, а потом проговорила все про себя ясно и четко. Ромка не просто изменяет, он почти открыто предпочитает ей другую женщину. А Лера терпит это, потому что слишком любит его и слишком зависит от его денег. Это разные причины, но существуют они одновременно, и именно их переплетение делает ее такой беспомощной, не способной выпутаться.

Как вообще люди ведут себя в таких случаях? Закатывают скандал? Разводятся? Достают где-то пистолет и убивают обоих? Как-то это все… туповато. Словно сценарий одного из тех фильмов, которые никогда не были особенно ей интересны.

Беда в том, что она действительно любит Ромку, оттого все это так ранит. Если бы она его не любила, если бы ей было все равно, с кем он тавоськается — какая легкая и простая была бы у нее жизнь с богатеньким муженьком… Секса нет — не беда, тоже завела бы себе смазливого юнца. Но так оно не работает…

Лера вытащила на поверхность все, что давно понимала подспудно — и ее мир не обрушился. На самом деле, стало даже чуть легче. Хуже всего оказалось даже не то, что Ромка полюбил другую женщину, а то, что он не способен сказать об этом открыто и прямо. Перекладывает на нее решение, которое она не в состоянии принять.

И она разрешила себе ничего пока не решать.

Ромка приезжал раз или два в неделю — от их квартиры до дачи было почти три часа в один конец. Привозил вкусняшки из ресторанов — продукты сюда доставляли без проблем, а это был милый и необязательный знак внимания. Делал мелкий ремонт, с которым Лера сама не справлялась. Обнимал ее и целовал, смеялся, дурачился. Довольно часто Лере удавалось себя убедить, что все не так уж и плохо, приспособиться можно. О сексе она уже даже не заикалась, и каждый месяц ее тело неумолимо напоминало, что в свои теперь уже тридцать пять она так и не стала матерью.

Лера тоже регулярно навещала квартиру — делала уборку, стирала белье, проверяла срок годности Ромкиных ингаляторов. По расходу зубной пасты она понимала, что Ромка дома почти не ночует. Это уже не было для нее новостью.

Хуже оказалось то, что им стало почти не о чем говорить. Они теряли последние точки соприкосновения. На Ромкиной работе вроде бы постоянно что-то происходило, но по сути не менялось ничего: проект, в который уже было вложено столько сил, отчаянно буксовал, на месте каждой решенной проблемы мигом появлялись две новые. Лера заканчивала обучение в «Фотосфере» с чувством глубокого разочарования в себе.

Они часто обсуждали дачные бытовые вопросы — покупку нового мангала, ремонт беседки, обрезку деревьев; Лера вспоминала, что те же разговоры часами вели ее родители. Сразу после Ромкиного отъезда она начинала собирать темы для следующей встречи: фильмы, что-то вычитанное в интернете, все более редкие сплетни об общих знакомых — и тратила их экономно, разворачивая каждую, чтобы не подвисать в мучительном молчании.

Наверное, нарастающую между ними прозрачную стену тогда еще можно было разбить, бросившись на нее всем телом. Но Ромка ни разу не попытался — его, кажется, все устраивало. А у Леры не было на это сил. Ей пришлось бы поставить мужа перед выбором — двенадцать лет любви и нежности, наполнявших их брак, или упругая задница какой-то корпоративной шлюхи. И Лера не была уверена, что хочет знать, что муж выберет. Скромные успехи в искусстве художественной фотографии уже достаточно сильно били по ее самооценке.

А иногда все делалось почти как прежде, доверие и радость возвращались, Ромка снова становился маленьким щеночком у нее на ручках, она чувствовала себя бесконечно любимой и защищенной — и с пугающей ясностью понимала, что жить без него не сможет.

Приехала Надька с Мартышками, и дом ожил. Дети быстро заставили позабыть о хандре, им все время что-то требовалось: на горшок, погулять, поесть, почитать книжку, нет, не эту книжку… Иногда заваливались гости — Гнома с семейством, другие друзья и подруги. Жизнь Леры превратилась в непрерывный цикл из закупки продуктов, готовки, мытья посуды, уборки и выноса мусора. А еще надо было успевать играть с детьми, потому что они стали неисчерпаемым источником радости.