— Не знаю… А ты со мной поедешь?

Роман ни разу в жизни не путешествовал один.

— Поеду, если хочешь.

Это, конечно, плохо для работы над ГосРегламентом… Но от Кати в его отсутствие толку будет немного, а ему просто жизненно необходимо переключиться.

— Возьми загран, сертификационную карту — пластиковую, которая на английском, — исходящий от Кати конструктив успокаивал, внушал ощущение, что все не так уж и плохо. — Логбук не забудь. Снарягу лучше свою, хотя на месте и аренда есть. Вообще там все доступно, можно налегке ехать. Ссылку на счет я тебе пришлю, все остальное — на мне.

— Хорошо, — ответил Роман. — Спасибо, Катя.

***

В первые дни все было не так уж и плохо, потому что перед Лерой стояла четкая и понятная задача: она паковала вещи. Ромка так и не взял трубку, и когда она приехала в квартиру, его там не было. Сидеть и ждать было, в общем-то, нечего — и после того, что она натворила, и после того, как он отказался с ней поговорить об этом. Лера заказала на маркетплейсе большие дешевые сумки и принялась разбирать барахло, накопленное за годы.

Действовала методично: помнила, что у нее теперь долго не будет свободных денег, и отбирала все еще мало-мальски пригодное — куртку со сломанной молнией, не такие уж потертые осенние ботинки, давно надоевшие шапки и шарфики. В глубине шкафов обнаружилась куча одежды, в которую она годами надеялась однажды снова влезть. Это почти все отправилось в черные мешки и к мусорным бакам — Лера чувствовала себя так, словно выносила из дома расчлененный труп. Но надо было принять новую реальность — ту, в которой она никогда не станет стройной, как в юности, и ту, где у нее больше нет мужа, который о ней позаботится. Прихватила даже банку с мелочью — денег на карте оставалось всего ничего.

Каждая вещь вызывала воспоминания, и они окрашивались тупой болью. В этой куртке Лера впервые села с Ромкой на мотоцикл — тогда еще на один, прижимаясь к мужу всем телом. Этот альбом по художественной фотографии он подарил ей на позапрошлый день рождения — когда она только задумалась о том, чтобы заняться фотографией всерьез. Эти шарфики они купили в первую поездку в Таиланд.

Она до сих не верила, что это все происходит на самом деле. Дергалась на звуки движения лифта, шагов в коридоре, поворота ключа в соседской двери — ей казалось, что это Ромка возвращается, они помирятся и все станет как раньше… или как угодно, только бы с ним. Она уже готова была смириться хоть с десятью любовницами, хоть с гостевым браком на пару часов в неделю — только бы он вернулся, только бы не надо было от него уходить.

Но он не вернулся. И так и не взял трубку.

Лера до блеска отдраила квартиру. Раз уж она не будет жить в доме, который обставила для долгой и счастливой жизни с любимым мужем — хотя бы оставит за собой порядок.

Все это время ей сыпались десятки звонков и сообщений — от друзей, от знакомых, от людей, которых она едва могла вспомнить. Некоторые писали с жадным любопытством, но большинство — со словами сочувствия и поддержки. Многие рассказывали, как сами они тяжело переживали измены и разводы. Почти все спрашивали «чем я могу помочь?»

Никто не мог помочь ничем.

Ромка так и не перезвонил.

Гнома и Валик приехали перевезти вещи. Пока они таскали сумки к лифту, сосед-скуф остановился рядом, скрестив руки на груди, воззрился на Леру и спросил с ехидным торжеством:

— Чемодан, вокзал, место прописки?

Лера только пожала плечами и отвернулась. На фоне катастрофы, которую она переживала, подобные мелочи уже не царапали.

Через несколько часов по пробкам Гнома и Валик втащили сумки в пыльную, заброшенную папину квартиру. После похорон Лера ни разу тут не была. Теперь ей некуда больше было идти. Ветхий ремонт, двушка в старом жилом фонде, неближнее Подмосковье, час автобусом до метро — и все-таки крыша над головой. У других в ее ситуации нет и такого.

Гнома и Валик не задержались выпить чая, они обняли Леру, сказали дежурное «держись, дружище» и ушли. Она осталась наедине со своей новой одинокой жизнью. Села за стол, за которым в последний раз ужинала с папой. Посмотрела в окно на дома и рощу, за которыми часами наблюдала в детстве.

И наконец действительно осознала, что случилось необратимое.

— Леркин, чем ты тут вообще питаешься? — гневно вопросила Гнома.

Она приехала навестить подругу через неделю после переезда — Лерины «да нормально все» ее не убедили.

— Тут консервы есть какие-то.

На карте у нее осталось меньше десяти тысяч. Умно было бы сначала выпросить у Ромки очередные деньги «на хозяйство», а потом уже от него уходить. Вот только Лера не нашла способа разрушить свою жизнь умно.

Гнома повертела в руках консервную банку:

— Они просроченные!

Лера пожала плечами:

— Да, от папы остались.

— Сиди здесь! — скомандовала Гнома, вышла в прихожую и принялась шуршать пакетами, а потом покинула квартиру.

Лера снова пожала плечами. Она не собиралась никуда уходить. Мысль о том, чтобы выйти хотя бы к лифту, вызывала тупое отчаяние. На самом деле она даже от папиного дивана отползала редко и ненадолго, а в основном сидела там, гоняя по кругу игру «три в ряд» на телефоне.

Она ненавидела себя. Как и каждая женщина, в глубине души она чувствовала: все, что происходит в семье — ее ответственность, и если муж променял ее на другую, значит, другая оказалась лучше ее, а она, Лера, проиграла в конкуренции. Умом она могла сколько угодно понимать, что это не так, у Ромки есть субъектность и он сделал собственный выбор — но что-то поднималось из глубины и отбрасывало все разумные, зрелые, осознанные доводы. Ничему подобному не учили в семье и в школе — это оказалось немыслимо глубоко прошито в исходный код понятия «женщина».

Муж бросил тебя, потому что ты — неудача, посмешище, эволюционной мусор. Состарилась, растолстела, обабилась, разочаровала его в постели и не сумела зачать желанное дитя. Что ты делала не так? Пренебрегала им или утомила его гиперопекой? Запустила себя или чересчур занималась собой? Отвлекалась на общение с другими людьми или растеряла окружение, не смогла скрыть своей невостребованности? Вконец отупела или слишком много умничала? В любом случае виновата ты, ты одна. Теперь ты — брошенка, разведенка, секонд-хенд. Тебе лучше перестать позорить человеческий род своим убогим существованием.

Совладать с демоном гнева она не могла, но иногда его удавалось отвлечь от себя, переключив вовне.

Лера всегда была на редкость конформным и законопослушным человеком. Оплачивала проезд даже на тех маршрутах, где контролеров не водилось со времен Адама. Сколько надо, дожидалась зеленого сигнала светофора на совершенно пустой улице. Однажды ей на карту вернулись деньги, потраченные в кафе — и она не поленилась поехать туда и оплатить счет еще раз.

А теперь Лера всерьез обдумывала убийство. Перебирала в уме оружие и способы причинения насильственной смерти. Ей нравилось в подробностях представлять себе мучения и агонию этой дряни. Всегда только этой дряни — хотя Лера прекрасно понимала, что посторонняя женщина ничем ей не была обязана и никак ее не предавала. Но Ромку Лера все еще слишком сильно любила.

Да, Лера понимала, что при таком явном мотиве наказание за убийство неминуемо. Почитала в сети про пенитенциарные заведения. Все это, на самом-то деле, не выглядело таким уж страшным — в сравнении с тем, что творилось у нее внутри. Хуже стать уже не могло.

Лера всегда считала себя милосердной и сострадательной, но сейчас идея, что в некоторых странах прелюбодеев забивают камнями, вдруг перестала казаться чем-то чудовищным. Если хотя бы одного человека это остановит от того, чтобы бездумно прыгнуть в чужую койку и разрушить жизни тех, кто его любит — значит, в этом есть смысл. Все равно жизнь устроена так, что кто-нибудь будет страдать. Так не лучше ли страдать виновным, чем невинным?

Гуманизм внезапно оказался игрушкой для тех, кому никогда по-настоящему не причиняли боль.