Ну давай, не будь овцой, велела себе Лера. Докажи себе, что ты еще ничего, что тебя может кто-нибудь если не любить, то хотя бы хотеть…
Но все это не работало. При соприкосновении своей слизистой оболочки с чужой Лера не чувствовала ничего — даже брезгливости. Если бы она жевала диетический хлебец, это вызвало бы у нее больше эмоций.
Она отстранилась от мальчика, отвела глаза и пробормотала:
— Извини, что-то нет настроения…
Мальчик был из нынешних, проникнутый культурой согласия. Он мгновенно убрал руки с Лериной талии и энергично закивал:
— Конечно, конечно, никаких обид.
Лере показалось, что в его тоне мелькнуло некоторое облегчение. Вздохнув, она принялась застегивать верхние пуговицы. Мимо прошла преподавательница, заметила несостоявшуюся парочку и саркастически приподняла бровь. Лера ее понимала, прежде она и сама снисходительно поглядывала на тех, кто после или даже вместо танцев целовался возле туалетов — это же надо иметь настолько неустроенную личную жизнь…
Зря она приехала на эту вечеринку. Ни танцы ее не порадовали, ни фальшивое сочувствие знакомых, ни это… псевдоэротическое приключение. Лера поплелась в раздевалку и принялась натягивать пальто и сапоги. Всего каких-то два с половиной часа, пересадка в метро и очередь к автобусу — и она дома. До московской квартиры отсюда двадцать минут на трамвае. Но туда Лере больше дороги не было. После отъезда она заходила в старое жилье всего один раз — когда сопровождала оценщика. По счастью, Ромки дома не оказалось. Тогда квартира, которую она обставляла сама и в которой множество раз отдраивала каждый квадратный сантиметр, показалась ей более чужой, чем любая, куда она зашла бы впервые. Показывая свой любовно обустроенный дом постороннему человеку, разрешая фотографировать комнаты прямо с разбросанными Ромкиными личными вещами, Лера ничего не чувствовала. Она устала чувствовать, даже плакала теперь не каждый день.
Лера пыталась найти хоть какую-то радость в том, что любила прежде, но безуспешно. Еда потеряла вкус, как при ковиде — хотя теперь удавалось выделить немного денег на недорогие, но свежие продукты. Общение с друзьями утомляло, не принося облегчения — Лера понимала, что только надоедает людям своими жалобами и раздражает искусственной бодростью. Вот, любимые прежде танцы тоже не доставили удовольствия, как и, хм, вольное продолжение программы в закутке возле туалетов…
Единственным, что если не приносило радости, то хотя бы позволяло отключиться, стала работа. Основные деньги приносили свадьбы — фотограф Тамара не обманула и дала хорошие рекомендации, так что предложений у Леры хватало. Теперь она снимала в среднем по две свадьбы в неделю, а в прочие дни спешно обрабатывала результаты.
Такой трешак, как на первой свадьбе, больше не повторялся, все проходило довольно мирно и предсказуемо. Тем не менее во многих свадьбах Лера уже видела ростки будущих разводов: в злых и ревнивых взглядах невесты, в гаденьких шуточках жениха в духе «не спасли вы меня от рабства, пацаны», в яде, источаемом новоявленными родственниками. Но были пары, которые вопреки всей свадебной пошлости выглядели искренне и безгранично счастливыми, как они с Ромкой когда-то — «too young to know, how dreams are brief». «Интересно, — думала Лера, — кто из них первым проиграет в битве жизни — станет толстеющим депрессивным безденежным неудачником? И что тогда сделает второй — успешный, подтянутый, купающийся во внимании противоположного пола? Бросит он или она раненого напарника, устремившись навстречу сияющему будущему, или попытается вытащить из-под огня?»
Весь этот чудесный маленький мир, полный любви и нежности, в один день может рухнуть просто потому, что у какой-нибудь голодной сучки окажется более упругая жопа, чем у жены. Ну, или потому, что на горизонте нарисуется более статусный кобель, чем муж. Те же яйца, вид сбоку, мы все одинаковы, мы все — животные.
Если бы заказчики могли прочитать Лерины мысли, ее не подпустили бы к свадьбе на дистанцию кадра. Но профессионально держать покерфейс она научилась быстро. И к съемкам Лера относилась ответственно — не только отрабатывала обязательную программу, отщелкивая новобрачных, но каждому из гостей и родственников готовила полноценный портрет. После всего, что случилось, из нее начисто ушло обычное для благополучного человека снисходительное пренебрежение к тем, кому в жизни повезло меньше. Если любимый муж выбросил ее, как использованную бумажную салфетку, так какое право она имеет презирать людей простых, не особенно красивых, безвкусно одетых, отмеченных следами излишеств? В самой глупо расфуфыренной провинциальной тетушке, в самом затрапезном скуфе, в самых быдловатых шаферах и вульгарных подружках невесты она старалась разглядеть, какими их задумал Бог, и именно это запечатлеть на фотографиях.
Иногда на свадьбах она выделяла минутку и снимала для себя, в надежде однажды вернуться к художественной фотографии — например, сломанные розы и рваные колготки в мусорной корзине, или ломаное отражение белого платья невесты в грязной луже, или вовсе случайных прохожих с интересными лицами. Правда, времени на разбор, не говоря уже об обработке, для некоммерческих кадров не хватало катастрофически — раздел имущества, все эти унылые судебные заседания и бесконечные бумаги отнимали кучу энергии. Лера уже много раз пожалела, что ввязалась в это, но отступать было некуда — на оплату услуг юриста и сопутствующие расходы уходила львиная доля заработков и все, что могла выделить Надька.
Разумеется, она все еще надеялась, что Ромка одумается, объявится, попросит прощения, обещает, что подобное больше никогда, никогда… Она поверит, простит, и этот кошмар закончится. Но ничего подобного не происходило. Он не объявлялся на горизонте — хотя не мог не понимать, через какой ад она проходит. Ромка всегда чувствовал ее настроения, угадывал ее желания даже раньше, чем она сама. На прогулках он часто покупал ей кофе. «Откуда ты знаешь, что я хотела кофе?» — спрашивала Лера. Ромка улыбался: «Я все про тебя знаю».
Наверное, ему тоже нелегко, вот он и отключился от реальности, в которой его поступки причинили его жене боль. Что поделать, законодательство Российской Федерации никого не обязывает принимать на себя ответственность за чувства другого взрослого человека. Зато обязывает отдавать при разводе половину совместно нажитого имущества.
Ромка не звонил, зато однажды позвонила свекровь и затараторила что-то о банках со сливовым вареньем, доставку которых Лера обязательно должна организовать, потому что это Ромочкино любимое…
— А вы не знаете? — удивилась Лера. — Мы с Романом больше не живем вместе и скоро разведемся. — И добавила мстительно: — У него другая женщина. Так что скоро познакомитесь с новой невесткой.
«И будете уже ей клевать мозг». Хотя бы этого, впрочем, у Леры хватило такта не говорить вслух.
Реакция свекрови оказалась неожиданной. С минуту она что-то мычала, не в силах сформулировать фразу, потом выдохнула:
— Как же так, Лерочка?
— Ну, как-то вот так.
Ромка за два с половиной месяца не сказал своей маме, что разошелся с женой? Да что у него там вообще происходит? Сама-то Лера с первого дня была на связи с семьей, без поддержки родных она ни за что не справилась бы…
— Господи, Лерочка, беда какая, — сказала свекровь с поразившей Леру горечью. — Как обухом по голове… Вы так хорошо жили, надо же было этому паршивцу все испохабить. А я всегда знала, что он тебя не заслуживает, вообще ничего хорошего не заслуживает. И все-таки надеялась, что смогла его воспитать нормальным человеком, а он пошел в отца… Ты-то как, девочка? Не нужно ли чего? Может, денег тебе перевести? У меня скоро пенсия…
Ошарашенная Лера кое-как выдержала этот внезапный поток тепла и поддержки. Как и многие женщины, со свекровью она годами находилась в состоянии вооруженного до зубов нейтралитета, потому ожидала, что в развале семьи обвинят ее же, Леру.
Когда Ромка говорил о своих родителях, Лера автоматически вслед за ним принимала сторону отца, который однажды не выдержал непрерывного выноса мозга и разрешил ситуацию по классике — вышел за сигаретами в домашних шлепанцах и не вернулся. Это считалось таким как бы комическим моментом, и глядя на суетливую эгоистичную свекровь, Лера внутренне сочувствовала почти незнакомому свекру. Теперь, быть может, она наказана и за это тоже. Таков, наверное, семейный паттерн — бежать от проблемы, которую по меньшей мере наполовину сам и создал.
