Он пришел ночью и налил молока этому дурацкому мифическому существу. Ради меня. Чтобы я не расстраивалась. Или чтобы посмеяться надо мной?

Я посмотрела на свои идеальные суфле. Потом на пустое блюдце.

– Ладно, – прошептала я, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. – Допустим, это был крахмал. Но в следующий раз…

Я взяла пакет с молоком.

– …в следующий раз я налью сама. Просто на всякий случай. Для кошки.

– Что вы говорите, Марина Владимировна? – переспросила Люся, раскладывая салфетки.

– Я говорю, Люся, что физика наука точная, но иногда требует жертвоприношений, – громко ответила я. – Несите подносы. Мы готовы кормить Москву.

Настал тот самый день, когда на кухне все замирают в нервном ожидании. Ревизия.

Подвал санатория «Северные Зори» напоминал декорации к фильму ужасов, снятому на студии «Довженко» в семьдесят пятом году.

Я стояла на верхней ступеньке лестницы, ведущей в чрево земли, и светила вниз фонариком смартфона. Луч выхватывал из темноты паутину толщиной с бельевую веревку, какие-то бочки неопределенного цвета и мешки, сваленные в кучи, напоминающие баррикады времен французской революции.

– Добро пожаловать в Нарнию, – раздался за спиной голос Миши. – Только вместо льва у нас тут крысы, а вместо колдуньи… ну, вы поняли.

Я проигнорировала шпильку в мой адрес. На мне был идеально белый защитный халат, резиновые перчатки и маска. Я была готова к встрече с биологической угрозой.

– Открывайте, Михаил. У нас по плану тотальная ревизия продуктовых запасов. Я должна знать, из чего мы готовим, кроме энтузиазма и молитв тёти Вали.

Михаил, гремя связкой ключей, похожей на тюремную, отпер тяжелую дубовую дверь. Петли взвыли так жалобно, что мне захотелось их смазать немедленно, желательно маслом гхи.

Мы спустились вниз.

В нос ударил запах сырости, землей и чем-то сладковато-гнилостным. Типичный запах овощехранилища, где не ступала нога санитарного инспектора.

– Свет, – скомандовала я.

Михаил щелкнул выключателем. Под потолком тускло загорелась единственная лампочка Ильича, покрытая вековой пылью. Освещение было, мягко говоря, интимным. Или криминальным.

– Так, – я достала планшет с прищепкой, электронные таблицы здесь были бесполезны. – Приступаем. Сектор «А» корнеплоды.

Я подошла к деревянному закрому, полному картошки. Картофель был разный: мелкий, крупный, в земле, с глазками.

– Сортировка отсутствует, – констатировала я, делая пометку. – Калибр нестандартный и грязь.

– Это не грязь, Марина Владимировна, – лениво отозвался Михаил, прислонившись плечом к балке, поддерживающей низкий потолок. – Это родная земля, в которой рос картофель. Она сохраняет влагу и жизненную силу клубня. Помоете – сгниет за неделю.

– Мы живем в двадцать первом веке, Михаил. Овощи должны быть мытыми, калиброванными и упакованными в сетку. Идем дальше.

Я подошла к следующему ящику и замерла.

В нем лежало… нечто. Оранжевое, грязное, узловатое. Корнеплоды были похожи на пальцы ведьмы, страдающей артритом. Они извивались, переплетались друг с другом и имели наросты во всех мыслимых и немыслимых местах.

– Это что? – я брезгливо подцепила один экземпляр двумя пальцами за хвостик. – Музей мутаций Чернобыля?

– Это морковь, – спокойно ответил Михаил.

– Морковь?! – я рассмеялась нервным смехом. – Михаил, морковь – это конусообразный оранжевый овощ длиной от пятнадцати до двадцати сантиметров с гладкой поверхностью. А это корень мандрагоры. Если я начну это чистить, оно, вероятно, начнет кричать.

Я решительно швырнула уродца в пустой пластиковый бак, который приготовила для списания.

– В утиль. Весь ящик. Это невозможно нарезать соломкой. Это даже кубиком нарезать нельзя, не нарушив геометрию блюда.

Я схватила еще одну горсть кривых морковок и отправила их следом.

– В помойку. Брак. Некондиция.

Внезапно мою руку перехватили. Жестко, но без боли.

– А ну стоять, – голос Михаила прозвучал низко, прямо над моим ухом. Он со всей серьёзность посмотрел на меня.

Я обернулась. Мы стояли в полумраке подвала, зажатые между стеллажами с банками и горой капусты. Его лицо было совсем близко. В тусклом свете лампы его глаза казались почти черными.

– Отпустите руку, – потребовала я, стараясь сохранить профессиональное хладнокровие, хотя пульс предательски подскочил.

– Не отпущу, пока вы не перестанете переводить продукт, – он разжал пальцы, но не отошел ни на шаг, нависая надо мной, как скала. – Вы что творите, Вишневская? Это отличная морковь. Сорт «Нантская», местная селекция. Сладкая, как мёд.

– Она уродливая! – выпалила я, тыча пальцем в бак. – Посмотрите на неё! У неё три хвоста! Как я подам это гостям? «Извините, у нас морковь-мутант»? В высокой кухне эстетика – это пятьдесят процентов успеха!

– В высокой кухне, может быть, и эстетика, – прорычал он. – А у нас – еда. Вы, городские, привыкли жрать пластик из супермаркета. Ровный, мытый, красивый. И на вкус как мыло. А это настоящее. Она росла в земле местных фермеров и боролась там за жизнь, потому что у местных фермеров нет денег на химию!

– Она впитывала хаос! – я не отступала. – У меня стандарты! ГОСТ! Мишлен!

– Да плевать мне на твой Мишлен! – гаркнул он так, что с потолка посыпалась штукатурка. – Она сладкая, дура!

Слово «дура» эхом отразилось от бетонных стен. Повисла тишина.

Я задохнулась от возмущения. Меня, шеф-повара с мировым именем, назвал дурой завхоз в подвале, полном гнилой картошки.

– Как вы смеете… – начала я шепотом, но он меня перебил.

Он выхватил из кармана свой складной нож. Щелкнуло лезвие. Я инстинктивно отшатнулась, упершись спиной в стеллаж с трехлитровыми банками соленых огурцов.

Михаил схватил из ящика самую кривую и грязную морковку. Быстрыми, резкими движениями он счистил с неё кожуру вместе с землей. Оранжевая стружка летела во все стороны.

За три секунды уродец превратился в ярко-оранжевый, сочный брусок.

– Открой рот, – скомандовал он.

– Что? Нет! Я не буду есть немытое…

– Открой. Рот.

В его голосе было столько первобытной уверенности, что мои челюсти разжались сами собой, повинуясь инстинкту самосохранения.

Он сунул мне в рот кусок моркови.

Я хотела выплюнуть. Хотела закатить истерику, что это антисанитария. Но тут мои рецепторы проснулись.

Вкус взорвался на языке. Это было не похоже на ту водянистую субстанцию, которую привозили поставщики в Москве. Вкус был концентрированным, сладким, приятная свежесть настоящего овоща. Она хрустела так звонко, словно ломался первый лед на луже.

Я замерла, забыв прожевать.

Михаил внимательно смотрел на меня, не убирая ножа. Видя мое замешательство, он самодовольно ухмыльнулся и сам откусил кусок от той же моркови.

– Ну? – спросил он с набитым ртом. – Мыло? Или мёд?

Я проглотила. Сладость осталась на языке приятным послевкусием.

– Допустим, – медленно произнесла я, стараясь вернуть себе остатки достоинства. – Органолептические свойства удовлетворительные. Содержание сахара высокое.

– «Удовлетворительные», – передразнил он, пряча нож. – Признайте уже, что вы были неправы. Форма – ничто, а вот содержание, вот это уже другое дело. Вы бы еще человека по форме носа судили.

– Я не сужу людей по носам, – буркнула я. – Но нарезать её кубиком всё равно будет адом.

– А вы на тёрочке, – подмигнул он. – Или в пюре. Ваша же любимая текстура.

Напряжение спало. Я выдохнула. Но тут случилось то, что окончательно разрушило мой образ железной леди.

Я сделала шаг в сторону, чтобы обойти Михаила и вернуться к таблице. Мой каблук, да, я пошла в подвал на каблуках, потому что у меня нет другой обуви, попал в щель между гнилыми досками пола.

Я дернулась. Нога застряла намертво.

– Чёрт, – прошипела я, пытаясь выдернуть ногу.

– Что такое? Капкан на медведя сработал? – поинтересовался Михаил.