– Не надо углекислоты, – быстро сказала я. – Обойдёмся без молекулярной пены. Пока что.

– Вот и славно, – Михаил хлопнул в ладоши, отряхивая с них невидимую пыль. – Договорились. Инкубатор и мороженицу я принесу через час. А вы пока… – он кивнул на мою натянутую струну с прищепками, – …тренируйте личный состав. А то Люся уже забыла, как дышать.

Михаил подмигнул мне ещё раз, развернулся и пошёл к выходу. У двери он остановился и обернулся.

– И, Марина Владимировна. Расслабьтесь немного. Морщины появятся. А вы женщина красивая, вам не идёт лицо налогового инспектора.

Дверь за ним захлопнулась, оставив после себя шлейф холодного воздуха и его наглой уверенности.

Я стояла посреди кухни, сжимая в руке маркер. Люся и тётя Валя смотрели на меня, ожидая реакции. Разнести всё здесь? Расплакаться? Уволиться?

Я посмотрела на бельевые прищепки, висящие на проволоке.

– Значит так, – мой голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё кипело. – Люся. Первый чек. Тестовый прогон. Пиши: «Кофе. Чёрный. Без сахара. Срочно». И вешай на прищепку. Время пошло.

Люся схватила блокнот.

– А инкубатор… мы правда будем в нём готовить? – робко спросила она.

– Мы будем в нём творить историю, Люся, – я подошла к столу и взяла в руки нож. – Или мы сделаем из этого санатория гастрономическую легенду, или я убью завхоза. Одно из двух. Но скучно точно не будет.

Я посмотрела на дверь, за которой скрылся Михаил.

«Суп видный…»

Идиот. Умный, рукастый, невыносимый идиот.

Мой японский шеф-нож из молибден-ванадиевой стали, который я предусмотрительно привезла с собой, лёг на металлический стол с тихим, благородным звоном. Рядом выстроились пинцеты: изогнутый, прямой, длинный для гриля. Силиконовые лопатки легли веером, как хирургические инструменты перед сложной операцией.

Я оглядела этот островок цивилизации посреди океана советского общепита.

Стол раздачи из нержавейки я отмывала лично полтора часа. Использовала три вида химии и одну губку, которая пала смертью храбрых в борьбе с жиром эпохи дефолта. Теперь, по крайней мере, на этом квадратном метре можно было готовить, не опасаясь, что еда мутирует.

Дверь скрипнула. Я не обернулась, продолжая калибровать свои ювелирные весы. Я знала, кто это. Тяжёлые шаги, от которых слегка дребезжали стёкла в старых рамах, спутать было невозможно.

– Ого, – голос Михаила прозвучал насмешливо. – Выставка достижений капиталистического хозяйства? Билеты продаёте?

Я повернулась. Он стоял в проёме, держа в руках странную конструкцию. Это был пластиковый контейнер, обмотанный синей изолентой, из которого торчали провода и какая-то жужжащая коробка с цифровым табло.

– Это что? – я приподняла бровь. – Взрывное устройство? Вы решили взорвать кухню, чтобы не делать ремонт?

– Зря иронизируете, Марина Владимировна, – Михаил прошел внутрь и водрузил этого монстра на соседний стол. – Это ваш заказ. Су-вид. Карельская лимитированная серия. На первое время пойдёт. Пока не достанем нормальный.

Я подошла ближе, опасливо косясь на провода.

– Это термостат от инкубатора для цыплят, – пояснил он с гордостью инженера, запустившего ракету в космос. – Я прикрутил к нему помпу от аквариума директора. Рыбки потерпят, а вам циркуляция нужна. Проверяйте.

Я недоверчиво хмыкнула, достала свой лазерный термометр и направила луч в воду. Табло «адской машины» показывало 63,5 °C. Мой термометр показал ровно 63,5 °C.

Я посмотрела на Михаила. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах читалось спокойное торжество. Он не оправдывался за внешний вид прибора. Он просто решил задачу.

– Впечатляет, – признала я, стараясь, чтобы голос звучал сдержанно. – Выглядит как декорация к фильму про постапокалипсис, но… работает.

– Ехать надо, а не шашечки крутить, – парировал он. – А мороженицу я поставил в углу. Ножи там теперь острее вашего языка. Пальцы не суйте.

– Спасибо за заботу, – я вернулась к своим пинцетам. – А теперь, Михаил, у меня к вам просьба. Уберите «это».

Я указала на огромную чугунную плиту, занимавшую добрую половину кухни. Она пышала жаром, как доменная печь. Чёрная, закопченная, с массивными конфорками, которые выглядели как люки в преисподнюю.

– Эта плита нарушает тепловой баланс помещения, – заявила я. – Из-за неё у меня шоколад не кристаллизуется, а эмульсии распадаются. Её нужно демонтировать. Поставим индукционные панели.

Михаил изменился в лице. Улыбка исчезла, брови сошлись на переносице. Он подошёл к плите и положил ладонь на её край.

– Демонтировать? – переспросил он тихо, и от этого тона мне стало немного не по себе. – Марина, этой плите пятьдесят лет. Её отливали на уральском заводе, которого уже нет. Она разогревается час, но держит тепло вечность.

– Она держит грязь и занимает место! – я не отступала. – Это архаизм! Как можно контролировать температуру на глаз?

– Рукой, – он поднёс ладонь к центру конфорки. – Здесь двести пятьдесят градусов или двести двадцать, для стейка в самый раз. Сдвигаешь на десять сантиметров вправо – девяносто, годится для тушения. Ещё вправо – шестьдесят, для томления. Эта техника прекрасно справляется со своими задачами.

– Это груда чугуна, – отрезала я. – И она греет воздух. Здесь жарко, как в сауне.

– Так разденьтесь, – буркнул он, отворачиваясь к котлу.

Я поперхнулась воздухом.

– Что вы сказали?!

– Китель снимите, говорю, – он невозмутимо помешивал что-то в огромной кастрюле. – Надели свою броню накрахмаленную и паритесь. Здесь кухня, а не операционная. Здесь огонь, дым и мясо.

Он резко повернулся ко мне, держа в руке огромный половник, с которого капал густой наваристый бульон.

– Послушайте, дорогой наш Шеф. Вы можете играть в свои пробирки в том углу. Но плиту не трогайте. Это сердце кухни. Убьёте её и кухня умрёт. Тесто не поднимется.

– Тесто поднимается благодаря дрожжам и температуре, а не мистике! – воскликнула я, чувствуя, как закипаю сама.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами был только стол раздачи. Пространство на кухне вдруг показалось катастрофически маленьким. Я чувствовала исходящий от него жар, запах костра и мужского упрямства.

Он был слишком большим и занимал собой всё пространство, вытесняя мой стерильный порядок.

Я попыталась пройти к холодильнику за сливками, но он в тот же момент шагнул в ту же сторону за солью. Мы столкнулись плечами. Меня отбросило, как кеглю, он даже не пошатнулся.

– Да что же это такое! – взорвалась я. – Вы постоянно путаетесь под ногами! Невозможно работать! У нас столкновение логистических потоков!

– Это у вас потоки, – усмехнулся он, придерживая меня за локоть, чтобы я не упала. Его хватка была железной, но неожиданно аккуратной. – А у меня рабочий процесс. Вы носитесь со своим пинцетом, как муха по стеклу.

– Я выстраиваю композицию!

– А я варю борщ! И ему плевать на композицию, ему нужно пространство!

Я вырвала локоть. Это было невыносимо. Хаос против порядка. Мы не могли сосуществовать в одном пространстве, не убив друг друга.

– Хорошо, – я глубоко вздохнула, призывая на помощь всё свое хладнокровие. – Раз мы вынуждены работать вместе, нам нужно зонирование. Чтобы не мешаться друг другу.

Михаил посмотрел на меня с интересом.

– Предлагаете построить Берлинскую стену из ящиков с картошкой?

– Я предлагаю разделить территории. Раз и навсегда.

Я огляделась. Мой взгляд упал на моток красной изоленты, который Михаил забыл на столе рядом с «инкубатором».

Я схватила ленту.

– Вот, – я с силой прилепила конец ленты к краю стола раздачи, ровно посередине. – Держите.

Михаил удивлённо приподнял бровь, но палец прижал к ленте. Я резко, с визгом разматывая моток, провела ярко-красную линию через весь стол, до самого конца. Оторвала зубами, да, манеры к чёрту и приклеила.

Стол был разделён надвое. Красная черта сияла на стали, как шрам.