Тесак опустился на деревянную доску, перерубая что-то с хрустом.

Я поморщилась. Варварство. Никакой техники. Он просто кромсал продукты, убивая их структуру.

Я сделала шаг вперед, и мой каблук звонко цокнул по кафельному полу. Михаил замер. Медленно, не опуская тесака, он обернулся.

На его лице, блестящем от пота и жара плиты, была написана крайняя степень раздражения.

– Склад закрыт, – рявкнул он, даже не вглядываясь в полумрак, где я стояла. – Петрович, я же сказал: трубы дам завтра. Нечего мне тут топтать.

– Я не Петрович, – я вышла на свет, падающий из узкого окна под потолком. – И мне не нужны трубы. Мне нужна еда.

Михаил сощурился, вытирая лоб предплечьем.

– А, Снежная Королева, – он хмыкнул, но тесак опустил. – Проголодались? Я же предупреждал про бабушек. Они как саранча – проходят по буфету, оставляя только салфетки.

– Я хочу есть, – я подошла ближе, брезгливо огибая лужу воды на полу. – Где повар? Где персонал? Почему на кухне находится завхоз в антисанитарном виде?

Я обвела его взглядом. Футболка, обнажённые руки, волосатые, отметила я некстати, отсутствие головного убора.

– Где ваш колпак? Где перчатки? Вы знаете, что такое перекрёстное загрязнение? – мой голос набрал профессиональную высоту. – Вы сейчас этим тесаком что рубили? А потом вы будете им же хлеб резать?

Михаил посмотрел на тесак, потом на меня. В его глазах заплясали весёлые и злые искорки.

– Этим тесаком, Марина Владимировна, я рубил рёбра. Свиные. Для солянки. А хлеб я ломаю руками. Так вкуснее.

– Вкуснее? – я задохнулась от возмущения. – Это нарушение всех норм СанПиНа! Вы… вы вообще кто? Почему вы готовите?

– Потому что тётя Зина в запое… то есть, приболела, – он подмигнул. – А людей кормить надо. И вообще, мадам, вы сейчас находитесь на стратегическом объекте. У вас есть допуск? Или санкнижка?

Он шагнул ко мне. От него пахло костром, жареным мясом и мужским потом. Запахи были резкими, грубыми, но, к моему ужасу, не отвратительными.

– Я – новый шеф-повар этого заведения, – отчеканила я, скрестив руки на груди. – И я запрещаю вам находиться здесь в таком виде. Марш отсюда!

Михаил громко рассмеялся, раскатисто, так, что задрожали поварёшки, висящие на стене.

– Шеф-повар? Вы? – он указал тесаком на мои руки. – С этим маникюром? Вы хоть картошку чистить умеете, или у вас для этого есть специальный нано-лазер?

– Я умею готовить такие вещи, которые вам и не снились, Михаил, – ледяным тоном ответила я. – А картошку чистят машины.

– Машины у нас сломались в восемьдесят девятом году, – он повернулся к плите, снял огромную крышку с чана, и меня обдало облаком пряного пара. – Так что здесь всё ручками. Ручками, Марина Владимировна.

Он зачерпнул половником содержимое котла, подул и, к моему ужасу, отхлебнул прямо из него.

– М-м-м… – протянул он, закрывая глаза. – Навар пошёл. Душа поёт.

– Вы… вы пробуете из общего котла?! – взвизгнула я. – Это же дикость! Вы должны использовать дегустационную ложку! Одноразовую!

– Ложку? – он удивлённо посмотрел на половник. – Зачем пачкать лишнее? Кипяток всё убьёт. Он снова повернулся ко мне, опираясь бедром о горячую плиту. Как он не обжигался?

– Короче, начальница. Хотите командовать – командуйте. Но завтра. А сегодня я здесь главный. Потому что я держу поварёшку. Хотите есть? Он кивнул на кастрюлю поменьше, стоящую на краю плиты.

– Там перловка с тушёнкой. Армейский рецепт. Сил даёт – на сутки вперёд. Или можете погрызть кору в лесу, это сейчас модно, эко-диета называется.

Я посмотрела на кастрюлю. Перловка. Зерновая культура, которую я использовала только в виде эспумы или дегидрированных чипсов для украшения. Жирная, тяжёлая каша с кусками неизвестного мяса. Но запах… Боже, этот запах. Он проникал в мозг, отключая центры логики и брезгливости.

– Я не буду это есть, – сказала я, но мой голос дрогнул.

– Как знаете, – Михаил пожал плечами и вернулся к своим рёбрам. – Тогда не мешайте процессу. Магия кухни не любит лишних глаз. Особенно таких… критичных.

– Это не магия, – буркнула я, чувствуя, как кружится голова от голода. – Это хаос. У вас тут грязно, жарко и…

– И вкусно, – закончил он за меня. – Дверь там. Закройте плотнее, сквозняк тесто застудит.

Он отвернулся, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Его широкая спина снова стала непреодолимой стеной между мной и здравым смыслом.

Я стояла ещё секунду, глядя на его затылок. Мне хотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым. Например, томом Ларрусса. Или просто швырнуть в него пинцетом.

Но я была слишком слаба.

– Я запомню это, – бросила я, разворачиваясь. – Завтра, в восемь утра. Здесь будет полная инвентаризация. И готовьтесь, Михаил. Я выжгу этот бардак калёным железом.

– Жду с нетерпением, – донеслось мне в спину весёлое бормотание. – Приходите с огнемётом, Снегурочка. Может, хоть согреетесь.

Я вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что, надеюсь, у него упало тесто.

В коридоре было холодно и тихо. Я прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором стоял этот медведь с половником. Грубый, нетёсаный, абсолютно непрофессиональный. И самое ужасное было то, что я до сих пор чувствовала вкус его солянки на языке, хотя даже не попробовала её. Это был фантомный вкус уюта, которого я была лишена последние десять лет.

– Ненавижу перловку, – прошептала я в пустоту коридора. – Ненавижу.

Я поплелась обратно в номер, где меня ждали три яблока, случайно завалявшиеся в сумке, и долгая, холодная ночь. Война была объявлена. И, кажется, противник был вооружён не только наглостью, но и чем-то куда более опасным – умением накормить душу, а не только рецепторы.

Но ничего. Завтра я покажу ему, что такое настоящая кухня. Даже если мне придется готовить су-вид в проруби.

Утро в Карелии начинается с того, что ты пытаешься отлепить щёку от подушки, которая за ночь приобрела температуру айсберга.

Я открыла глаза и тут же зажмурилась от ослепительно белого света, бьющего в не зашторенное панорамное окно. Три яблока, съеденные на ужин, давно переварились и теперь напоминали о себе лишь жалобным урчанием в пустом желудке.

Часы показывали 07:45.

Я села на кровати, кутаясь в одеяло, как беженец. В голове пульсировала одна мысль: кофе. Эспрессо. Двойной и без сахара. С плотной пенкой крема. Если я сейчас не получу дозу кофеина, я начну убивать людей. Медленно. Возможно, при помощи тупого ножа для масла.

Быстро, насколько это возможно, когда на тебе термобельё, кашемировый свитер и джинсы, я привела себя в порядок. Зеркало в ванной отразило бледную женщину с решимостью камикадзе в глазах.

– Держись, Вишневская, – сказала я своему отражению. – Ты пережила открытие ресторана в кризис 2014-го. Ты переживёшь и карельское утро.

Я вышла в коридор. В санатории было подозрительно тихо. Слишком тихо для места, где проживает полсотни пенсионеров, которые обычно просыпаются с петухами.

Спустившись на первый этаж, я поняла причину.

У закрытых дверей столовой толпился народ. Те самые «соцпутевки» – бабушки в вязаных жилетах и дедушки в спортивных костюмах «Адидас» времен Олимпиады–80. Они гудели и создавали атмосферу хаоса этим мирным утром.

– Безобразие! – кричала женщина с фиолетовыми кудрями. – Восемь утра! Где каша? У меня таблетки по расписанию!

– Открывай, ироды! – вторил ей старичок с палочкой. – Мы жалобу писать будем! В минздрав!

Я замерла на лестнице. Двери столовой были закрыты наглухо. Ни запаха еды, ни звона посуды. Кухня была мертва.

В этот момент дверь административного крыла приоткрылась, и оттуда выглянула лысая голова Пал Палыча. Глаза у директора бегали, как у зайца, загнанного стаей волков. Заметив меня, он просиял так, словно увидел ангела с огненным мечом.

– Марина Владимировна! – зашипел он громким шёпотом. – Сюда! Скорее! Спасайте! Он буквально втянул меня в свой кабинет и захлопнул дверь, привалившись к ней спиной.