Речной Князь 8

Глава 1

Домой лес отпускал нас легче, чем принимал.

Дорога лежала теперь знакомая и шла под гору. Увал мы сошли за полдня, у Крапивны дождалась нас на месте старая ольха. За бродом начались светлые боры. Белый мох пружинил под ногой, лесные задышали ровнее, и даже Сизый, всё так же таявший между сосен впереди, один раз сорвал на ходу прошлогоднюю бруснику.

А я шёл и дороги почти не видел.

В голове у меня, не умолкая, жила Глотка. Я носил её с собой как занозу. Кривая дорожка в теснине, плеши над коленами, колья в прозрачной воде, цепь. Я раскладывал всё это так и сяк, заходил мыслью с воды сверху, снизу, ночью, в тумане, парой кораблей, всем флотом разом. Всякий заход кончался одинаково, на пристрелянном колене, под камнями. Крепкие стены я в жизни видал. А эта стена была умная да вдобавок терпеливая. Она никому не грозила, но ждала, кормилась с мыта, строилась дальше, и каждый день ожидания делал её толще.

Бес дважды молча брал меня за плечо там, где следовало пригнуться под валежиной. Я кивал и шёл дальше, не просыпаясь.

К мшаре вышли на закате второго дня.

Лес расступился, и она легла перед нами во всю ширь. Рыжая ровная гладь уходила до самого края неба, чёрные остолопы мёртвых сосен стояли над ней, как пальцы, а над багульником уже поднимался вечерний комариный звон. Закат красил мох в медь. Кряж остановился на сухой кромке, сбросил мешок и сказал вполголоса, что ночуем здесь, а тропу возьмём с утра, на свежую ногу.

Мужики стали распускать поклажу, а я стоял и глядел на болото.

Три дня назад оно отняло у меня сапог. Оно выпило нас досуха за восемь вёрст и подержало меня за ногу так, что я до сих пор помнил ту хватку. Уже тогда, сидя мокрым на гривке, у меня на краю сознания промелькнула про него какая-то мысль. Тогда я отложил её до лучших времён.

Теперь время пришло, и мысль развернулась сама.

Называлась она «Багратион».

В прошлой моей жизни, в моей стране, про это знал всякий, кто хоть раз открывал книгу о Великой Отечественной. Лето сорок четвёртого года, Белоруссия. Немцы стояли там в обороне третий год. На вкопанных, пристрелянных позициях, за минными полями и проволокой, а фланг свой они уперли в полесские болота. В топи вроде вот этой, только тянулись те топи не на восемь вёрст, а на сотни. Немецкие штабы честно отработали своё: болота признали непроходимыми для войск, против них оставили жидкие заслоны, а всю силу развернули туда, где лежали сухие дороги. Удара ждали южнее. По картам иначе и не выходило.

А у нас был Рокоссовский.

Он поглядел на те же карты и предложил бить через болота. В Ставке на него смотрели как на безумца, Сталин дважды отправлял его за дверь подумать, и он дважды возвращался с тем же ответом. Настоял. И началась работа, о которой в учебниках пишут одной строкой, но делали её недели. Сапёры валили лес и стелили гати, вёрсты лежнёвых дорог прямо по трясине, пехота плела себе мокроступы, плетёные лапы из лозы, чтобы мох держал человека с оружием. По настилам через «непроходимое» прошла артиллерия, обозы. Прошли танки по две тысячи пудов весом, туда, где немцы не держали почти ничего.

Что было дальше, я тоже помнил. Группа армий «Центр», что стояла несокрушимой стеной, перестала существовать за несколько недель. Оборону, которую строили годами, обошли сзади, и она посыпалась вся разом, от края до края. Самой крепкой стене на свете грош цена, если враг вышел у неё за спиной.

Я стоял на кромке и глядел на рыжую гладь, за которой в двух днях ходьбы спала спиной к лесу самая умная крепость этой реки. Умный человек на том её конце всё посчитал верно. Колья его глядели в воду. Камнемёты его были пристреляны по воде. От леса его стерегла вот эта самая мшара, и он верил ей, как верили своим болотам немецкие штабы.

Я тоже ей верил. Она съела мой сапог, и она же съела его глаза.

Внутри у меня становилось всё тише, как перед первым выстрелом. Мокроступы здешний народ вяжет из ивняка испокон веку, на клюкву ходить. Оставалось самое весёлое, то, от чего у моих полезут глаза на лоб.

— Кряж, — позвал я.

Старшой лесных сидел у мешков и резал сало на ужин. Он поднял голову.

— Скажи-ка мне вот что. Мокроступы связать сможешь?

Кряж поглядел на меня. Потом на болото, медное от заката. Потом опять на меня, и нож в его руке остановился.

— Мокроступы-то? — переспросил он медленно. — Свяжу, эка невидаль. Прут ивовый да ремешок, у нас в них бабы по осени на клюкву ходят… — Он прищурился, и я увидел, как за его глазами ворочается догадка, ещё неясная ему самому. — А на кой-тебе, Кормчий, клюквенная снасть? Ты ж вроде не по ягоды собрался.

— Не по ягоды, — согласился я. — Садитесь ужинать, братцы. За ужином расскажу, кто куда собрался.

Огонь Кряж дозволил малый, в яме, на сухой ольхе. Над ямой в ковшике грелась вода, сало с сухарями пошло по кругу, и мужики расселись вокруг единственного пятнышка света посреди темнеющего бора. За спинами у нас стояла ночь. Перед нами, за кромкой леса, лежала мшара, и оттуда тянуло холодом, багульником и комариным звоном.

Я дождался, пока все устроятся, взял прут и расчистил землю у огня.

— Глядите сюда. Запомнить это должен каждый, потому что дело теперь общее.

Прут провёл по земле длинную черту.

— Вот река. Вот Глотка на ней, теснина. — Я положил поперёк черты два камешка. — Что мы там видали, все знают. С воды она заперта наглухо. Ход кривой и пристрелянный, берега в кольях. Полезем с воды, там и останемся, всем флотом. Это первое.

Мужики молчали. Гнус перестал жевать.

— Теперь второе. — Прут обошёл камешки кругом и остановился позади них. — Мы у этой крепости лежали за спиной. И что мы там видали? Ворота настежь. Сторож с собакой милуется. Караульный на вышке стоит спиной к лесу и глядит на воду. Вся её сила глядит на реку. А спина у неё голая.

— Голая, — согласился Бес. Он уже подался вперёд, и глаза его в отсвете углей нехорошо заблестели. — Я, Голова, про это тоже думаю. Только что толку с той голой спины. К ней же не подойти, потому что промеж ней и нами — вот это. — Он кивнул в темноту, где лежала мшара. — Сам же в ней сапог оставил.

— Оставил, — сказал я. — Вот про это и разговор. Скажи мне, Бес, отчего у той крепости спина голая? Отчего умный человек, который всю реку перегородил, сзади держит одного сторожа с псом?

Бес подумал.

— Оттого, что сзади не придёт никто. Болото.

— Верно. Болото. Через болото нельзя пройти, это всякий знает. — Я помолчал и оглядел их всех по очереди. — А теперь посчитайте мне одну простую вещь. Мы его прошли. Туда прошли и завтра обратно пройдём. Девять мужиков с оружием и припасом за день. Так через него нельзя пройти или всё-таки можно?

Стало тихо. Сухая ольха стрельнула в яме угольком.

— Мы-то прошли… — осторожно начал Гнус. — Так нас девять, Кормчий. Девять, и то я в том мху чуть не остался, меня Сизый за шкирку… Ты ж не про девятерых говоришь, я по роже твоей вижу. Ты про войско говоришь.

— Про войско, Гнус. Про полторы или две сотни человек в железе.

Гнус открыл рот. Закрыл. Поглядел на мшару, потом на меня, и голос у него сел до сипа.

— Через ЭТО? Две сотни?

— Через это. — Я опять взял прут. — А теперь слушайте, как. Потому что голой рукой такое не берётся, тут всякой вещи своя снасть нужна. Мы не первые, кто в болото упёрся. Думать надо так. Все спрашивают, можно ли пройти. Мы спросим иначе. Чего не хватает, чтобы пройти?

Прут начертил у огня маленькую лапу, решёткой.

— Первое. Человек тонет во мху, потому что давит на него всей ступнёй. Лось не тонет. У лося копыто раздвоено, он им на мох наступает широко. Стало быть, человеку надо лосиное копыто. Кряж. Вот твоя клюквенная снасть, мокроступы. Бабу с коробом мох в них держит?

— Держит, — сказал Кряж. Он глядел на мой рисунок, и борода его медленно двигалась, словно он мысль жевал. — Баба лёгкая… А ты, стало быть, хочешь, чтоб держал мужика. В броне, с оружием, с мешком.