Устьевские старшины выходили из палат молча, пряча за пазухами берестяные памятки и не глядя по сторонам. Они шли через площадь совсем не так, как приходили сюда утром: ни страха, ни сомнений в их сутулых спинах больше не осталось — только сосредоточенная, злая спешка мастеров, которым доверили ковать невиданное дело.
Я постоял на высоком крыльце, вдыхая тёплый ветер с реки и глядя, как Домаш почти бегом припустил в сторону Кузнечного конца, на ходу срывая с головы шапку.
Дворы были заложены. Теперь черёд был за лавкой Радко, аптекой Грека и нашей новой плавучей крепостью.
Глава 24
Утро после Схода выдалось солнечным и звонким. Ветер с верховий разогнал ночную сырость, высушил крыши, и над Устьем с рассвета стоял рабочий гул. Со стороны порта доносилось мерное уханье — это Домаш ещё затемно раскочегарил большой земляной горн под сваебойной бабой и теперь всем кузнечным концом гнал первые поковки для водяных молотов.
Впервые за много дней мне не нужно было никого строить, ломать через колено или стращать зимней сечей. Заказы розданы, гонцы ушли по плёсам, обозы тронулись. Нынче у меня было дело поважнее любых советов. Я обещал Зое пройтись с ней по рядам и докупить припасу в Хлынов, а заодно глянуть, как встали наши новые лавки.
Шли мы по торгу целым выездом: мы с Зоей впереди, следом Гнус в роли главного знатока цен и товаров, а позади Бес с Рыжим — при мешках, при кошеле и для порядку. Причём Рыжий уже смахивал на доброго вьючного вола. Вчера, покуда я весь день запирался со старостами и мастерами в посадничьих палатах, Зоя с Гнусом успели облазить половину бабьих и горшечных рядов, и сегодня с утра продолжили с удвоенным рвением.
— … нет, ты мне скажи, на кой-нам третий рулон сурового холста, когда вон у бусурманина на углу крашеная набойка с птицами лежит⁈ — возмущался Гнус, заходя к Зое то с левого, то с правого плеча и отчаянно размахивая руками. — Птицы синие, клювы жёлтые — глянешь, аж душа поёт! Дарья как увидит — сразу мне две миски сверх меры нальёт!
— Дарья тебе половником вдоль хребта даст за твоих птиц, — спокойно ответила Зоя, даже не повернув головы и зорко высматривая что-то на прилавках с медной посудой. — У неё та набойка после второй стирки в реке полиняет. Нам холст плотный нужен, мужикам на рубахи да в больничную избу на чистые тряпицы. А клювы жёлтые ты себе на портках вышей, коли неймётся.
Бес сзади тихо хрюкнул в кулак, а Рыжий издал носом короткий одобрительный пых.
Гнус оскорблённо надулся:
— Злые вы, хлыновские бабы. Никакой в вас радости к красивому нету! Вчера у скорняка шапку мне с лисьим хвостом купить не дала, нынче от птиц отвадила! Голова, ну хоть ты ей скажи — я тут главный по торгу али кто⁈ Ты ж мне сам при всём кузнечном ряде первенство отдал!
— С мужиками — ты первый, спору нет, — я с трудом прятал ухмылку, глядя, как Зоя деловито пробует пальцем край медного таза и тут же бракует его за тонкую ковку. — А в хозяйский закуп я и сам не лезу, мне жизнь дорога. Сказано суровый холст — значит, суровый.
— Во-о-от! — горестно воздел руки Гнус, обращаясь к небу. — И этот туда же! На реке три сотни копий одним взглядом строит, князей на бочонки сажает, а тут — «не лезу»! Пропала вольница, братцы, спеленают нас всех этим холстом по рукам и ногам!
Зоя обернулась, лукаво блеснула глазами из-под платка и сунула страдальцу в руку связку медовых баранок со сбитневого лотка, мимо которого мы проходили:
— На вот, жуй, вольница. У тебя когда рот занят, ты цены вдвое лучше сбиваешь. Вон у того бородатого котлы медные стоят — поди поплачься ему про сирот хлыновских, нам в поварню два котла надобно.
Гнус моментально сменил гнев на милость, сунул баранку за щёку, хрустнул пальцами и хищным коршуном ринулся к меднику — спасать казну. А Зоя шагнула ближе ко мне, чуть коснувшись плечом моего локтя. Щёки её разрумянились от утреннего ветра и рыночной толкотни. В Гнезде и в Хлынове она видела только леса, топи да серые избы, и сейчас шумный, пёстрый город радовал её до блеска в глазах, как она ни старалась держать строгий хозяйский вид, перенятый у Дарьи.
От медного ряда, где Гнус уже вовсю размахивал баранкой перед носом ошалевшего купца, доказывая, что медь нынче пошла с изъяном и красная цена ей ломаный грош, мы свернули к весовой избе.
И тут толпа встала такой плотной стеной, что даже Рыжему пришлось поработать плечами. Самой шумной точкой на всём торгу оказалась наша новая угловая лавка под свежей резной доской, где красовались выжженные ступка и пучок травы.
Радко развернулся со всем своим купеческим размахом. У широкого прилавка давились в три ряда дородные горожанки в дорогих повойниках, приказчики с пришлых насадов и боярская челядь с коробами. Сам Радко, мокрый от пота, но счастливый до крайности, летал вдоль полки со склянками цветного стекла, залитыми воском, и сыпал словами так, что у покупателей сами собой развязывались кошели:
— … ты на печать гляди, хозяюшка, на печать! Красный воск — «Зубная тишина», три капли на чистую тряпицу, приложила к десне — и спи до зари младенцем, худой зуб и пикнуть не посмеет! А вот жёлтая печать — от нутряной хвори, на полыни да тысячелистнике! Мужик в дороге сырой воды хлебнул, живот узлом скрутило — глоток принял и снова за правило встал! Бери обе, к вечеру и следа не останется!
— А лучинки эти жёлтые почём, купец? — тянул через головы руку седой кормщик.
— Серники-то? — Радко подхватил аккуратный пучок лучин с жёлтыми головками. — Резана связка, почтенный! На мокром берегу кресалом руки в кровь бить не надо: достал уголёк из горшка, ткнул концом — и живой огонь в руке!
А сбоку от Радко, за отдельным столом, стояла наша хлыновская артель.
Карасик — вытянувшийся, умытый, в новой рубахе, серьёзный, будто воевода на смотру, — ровно резал суровой ниткой длинный зеленоватый брус хвойного мыла на дольки. Рядом Смоляк споро заворачивал куски в сухие листья и тонкую бересту, а на высоком чурбаке восседал хромой Сёмка. Перед ним лежали липовые счётные бирки и стоял глиняный кувшин с узким горлом, куда со звоном падали монеты.
Боярыня в расшитом платке придирчиво крутила у носа светлый брусок, шумно втягивая воздух:
— Ишь ты, мятой тянет, ровно с луга… А не облезет ли с него кожа-то, малец? Больно уж гладкое да светлое. Сроду мыло серым варили!
Карасик даже ухом не повёл — положил нитку, упёрся ладонями в доску точь-в-точь как Радко и ответил степенно:
— Серым, тётушка, дёготь со ступиц отмывать впору. А наше на чистом зольном щёлоке да на топлёном сале трижды переварено, без единой соринки. Вон, — он вдруг увидел нас в толпе, расцвёл до ушей и гордо указал пальцем на Зою, — у нас свои девки только им и умываются, сама глянь, какое лицо чистое!
Боярыня обернулась на вмиг вспыхнувшую Зою, окинула её цепким бабьим взглядом и без лишних слов полезла за кошелем:
— Заверни три куска мятного, сорочонок языкастый! И хвойного два мужу в баню дай!
— Поучись у малого, как с жонками разговаривать надо, — шепнул подоспевший с двумя медными котлами Гнус Бесу. — Двумя словами бабу купил, без всяких синих птиц!
Радко уже выскочил из-за загородки, сияя и кланяясь Зое как заправской боярыне, а мне зашептал в ухо, обдавая жарким сбитневым духом:
— Батюшка! С рассвета как завели — ни присесть, ни квасу хлебнуть! Половину полок уже смели, серников десять коробов ушло! А пацаны твои — золото чистое, Сёмка каждую резану на зуб пробует, ни на медяк себя объегорить не дал! К обеду мыло вчистую распродадут!
— Как распродадите — приказчика Прошку за себя оставьте и дуйте к старым мосткам за портом, — сказал я Карасику, потрепав его по плечу. — Корабль новый смотреть пойдём, я вам обещал.
Сёмка с Карасиком переглянулись так, будто им пожаловали по коню, и закивали с удвоенной прытью.
От богатых рядов мы спустились вниз, на отстроенный посад — проведать вторую избу, у Мокеева колодца. Там ни цветного стекла, ни восковых печатей не держали, потому что те же самые настойки и мази приказчик разливал в грубую серую глину за один медяк. Зато сбоку от крыльца, на перевёрнутой кадушке, сидел сам Грек и под непрерывную, отборную ругань промывал палящей водой рваную руку молодому сплавщику, который сдуру залепил свежую рану сырой сосновой живицей поверх грязи.