— Должен, — согласился я, и купец подобрался. — Запомни, что видел, и рассказывай. Везде, где торгуешь. Как было, так и рассказывай: что взяли моим именем и что стало с теми, кто взял. Вот и весь твой долг, и гляди, не прибавляй ничего, оно и так складно вышло.

Вечером деревня гуляла. Уха из дюжины налимов варилась в трёх котлах, князь-рыбину запекали в яме по-лесному, Гнус рассказывал у костра про ночную ловлю, и налим в его рассказе был уже дрался, как медведь. Артель моя сидела вперемешку с деревенскими мальцами, и Карасик с Нечайкой о чём-то торговались, по лицам судя, о великом.

А я сидел чуть в стороне, у воды, и думал, что догонять караван будем завтра с рассветом, и что Гостомысл, пожалуй, уже подходит к Яру. Сход ждал. Но день этот был прожит не зря: река получила суд, деревня домну, купец сказку, которую будет рассказывать до старости.

А я получил четырнадцать душ, которые шли ко мне наниматься. Дошли, считай.

Глава 19

Кутлуг просыпался до света, и будила его не привычка к честной службе, а сырость.

Много лет он сидел на этой стрелке, у слияния двух рек, и так и не притерпелся. В степи воздух сухой, звонкий, его пьёшь, как кумыс. Здешний воздух надо жевать. Сырость лезла под шёлковый халат, в костяные ларцы, в бумагу. От неё тускнели даже весовые гири с ханским клеймом. Гири Кутлуг протирал сам, каждое утро, куском замши, и дела этого не доверял никому. Весы есть честь торга. На кривых весах пусть торгуют дикари.

Он вышел на галерею счётного двора с первой серостью. Внизу, под туманом, лежало его хозяйство. Ряды, навесы, амбары, длинные клети за жердяной огорожей, пристань о шести мостках. Всё стояло на местах, всё дышало ровно. У дальнего мостка темнела пришедшая ночью грязная лодья, подле неё спали на песке вповалку оборванцы. Ловцы, с верховий ждали торга.

Пусть ждут. Торг открывается, когда просохнут весы.

Кутлуг выпил чашку кумыса, съел лепёшку с мёдом. Кумыс с последнего каравана уже отдавал бурдюком, и это само по себе было отметкой, что лето перевалило к межени. Кумыс к межени придёт свежий. Здесь всё обновляется к межени.

Сели работать после восхода. Писарь Ильяс разложил чистые бирки, нож, вощёные дощечки. Кутлуг занял место под навесом, на войлоке, весы по правую руку, ларец по левую. В ларце лежали щипцы, старые, с ханской тамгой на губках, и трогать их на тысячу вёрст этой реки смел один человек. Он, Кутлуг, сын Турсуна. На этом стоял порядок, а на порядке стоял мир.

— Зови, — сказал он.

Ловцы подошли гуртом, кланяясь через шаг. Старшой был новый, молодой, щербатый, из тех, кого Кутлуг не любил. Старые ловцы знали обхождение. Молодые вечно торопились и вечно врали.

— Привёз, бачка! — щербатый кланялся и частил. — Добрый привоз, свежий, с самых глухоманей! Одиннадцать! Принимай, бачка, не обижай!

Глядел Кутлуг недолго. Много лет при этом деле, с отрочества, ещё при отце, при больших караванах, и глаз у него был вернее всяких весов. Поглядел, прищурился, отхлебнул кумыса.

— Одиннадцать привёз, — сказал он скучным голосом. — А цену просить будешь за восемь. Двое у тебя хворые, кормил ты всех в полкулака, довёз, как дрова возят. За хворь скидка. За худобу скидка. Юг тощих не берёт, юг берёт гладких, а гладить их теперь мне, за мой ячмень да за мою рыбу. Твоя небрежность, ловец, живёт в моём убытке. Так не годится.

— Бачка!.. — взвыл щербатый. — Побойся неба, бачка! Дорога дальняя, свои не жрамши шли!..

— Торгуйся, — разрешил Кутлуг.

Торговались до третьей чашки кумыса. Щербатый выл, рвал ворот, клялся всеми богами по очереди, своих богов у него было удивительно много для одного человека. Кутлуг скучал и называл числа. Числа у него были ровные, как его гири, и двигались медленно, на четверть резаны за раз. Сошлись там, где Кутлуг решил ещё до начала, он всегда сходился ровно на своём месте. Ильяс отсчитал серебро, щербатый пересчитал дважды, просветлел и начал кланяться заново.

— Бирки, — сказал Кутлуг.

Ильяс резал бирки, Кутлуг брал щипцы и ставил тамгу. Восемь полных, две половинные, одну четвертную, старую бабку щербатый отдал в довесок даром. Одиннадцать щелчков щипцов, одиннадцать ровных зарубок в книге. Был привоз, стал учёт. Порядок не терпит суеты. Товар увели за огорожу, в дальнюю клеть, к прежним, и Кутлуг проводил вереницу глазом, уже не считая. Сочтённое его больше не занимало.

Из клетей, из-за огорожи, тянулась песня. Пела какая-то баба, вполголоса, тягуче, какую-то здешнюю, бесконечную песню. Она пела её вторую седмицу, с утра до темноты. Ильяс поначалу хотел унять, Кутлуг не велел. Поющий товар сидит спокойнее, ест лучше, глядится живее. Пусть поёт.

— Кто там дальше? — спросил Кутлуг, протягивая чашку за четвёртым кумысом.

— Плотники насчёт новых клетей, бачка. И снизу лодья пришла, от Хаджи-Фарруха, с грамотой.

— Плотники обождут, — Кутлуг поднялся с войлока и оправил халат. — Грамоту давай. Юг ждать не любит.

Солнце выбралось из тумана, и стрелка засверкала обеими своими реками. День начинался хороший, рабочий. Кутлуг любил такие дни.

Грамоту от Хаджи-Фарруха принесли в кожаном тубусе, запечатанном жёлтым воском. Кутлуг сломал печать, развернул плотный самаркандский лист и поморщился. Половину страницы занимали кудрявые славословия — пожелания долгих лет, сравнения его, Кутлуга, мудрости с полноводным Итилем, а щедрости с весенним паводком. Южане не умели писать просто, южанам требовалось сперва обмазать дело патокой.

Кутлуг пропустил патоку мимо глаз, выщипывая из шёлковой вязи числа.

Числа были хороши. К межени Хаджи-Фаррух слал со стороны большой воды не два корабля, как прошлым летом, а четыре. Задаток серебром шёл вперёд, с этим же гонцом, и был он небывалый за последние десять лет. Юг писал, что заберёт всё, сколько бы стрелка ни приготовила к большой воде, и настоятельно просил готовить больше.

Кутлуг свернул лист, подошёл к резным перилам галереи и посмотрел наверх, туда, где бурая лесная река вливалась в светлую степную гладь. Год выходил урожайным. В верховьях с весны опять грызлись местные князья, жгли друг у друга веси, сводили счёты, делили какие-то свои болота, а всякая княжья свара неизменно стекала вниз, к его весам, полновесным прибытком. Самих этих князей Кутлуг в глаза не видел и видеть не желал. Они были для него как обложной дождь над дальним лесом: сам дождь без надобности, сырость одна, зато реки от него полнеют. Пусть себе льёт.

— Ильяс, — не оборачиваясь, бросил он писарю. — Отпиши Хаджи-Фарруху. Четыре так четыре, примем и загрузим до планширя. Задаток пересчитай и в нижний ларь. А славословий в ответ положи сколько положено, не скупись. Бумага стерпит.

— Слушаю, бачка. Плотников звать? С утра топчутся.

— Зови. И толмача кликни.

Плотников было двое — широкие, бородатые мужики в домотканых рубахах, пропахшие сосновой стружкой. Поднявшись на галерею, они синхронно сдернули шапки и принялись мять их в мозолистых ладонях, переминаясь у порога. Кутлуг за годы жизни на стрелке местного языка в рот не взял — брезговал этим лающим, жёстким наречием, годным только для того, чтобы кричать с лодьи на лодью.

Через толмача сторговались быстро. К межени требовалось расширить дальний конец двора, что на пригорке, где посуше, и срубить ещё четыре длинные клети под навесами. Старший плотник, глядя в пол, попросил было накинуть две резаны за срочность да за дубовый столб. Кутлуг, не меняя лица, накинул ровно четверть от прошенного, как делал всегда. Мужики тут же поклонились в пояс и попятились к лестнице, довольные.

Кутлуг проводил их равнодушным взглядом. Здешний народ был на редкость удобен: крепкие, неприхотливые руки, которые за малую монету срубят и поставят всё, что укажешь пальцем, и никогда не спросят, кого в эти срубы посадят завтра.

* * *

К полудню, когда жара разморила берег, из-за мыса выскочила длинная, низко сидящая лодья под тёмным прапором. Три десятка весел били воду в один мах, сухо и хищно, без купеческой развалки. У мостков с неё сошли десятка два гридней в доброй, тёртой до сизого блеска кольчужной брони, с чеканами у поясов, а следом на берег ступил сам князь Нажир.