Кормчий вышел к ведру, когда первый десяток мятых, красноглазых, растирающих запястья, выстроили перед ним. Белый череп он с лица так и не смыл, и Гнус понимал, что это не забывчивость. Пусть глядят. Пусть запомнят, у кого пили.

— Слушай меня! — голос Кормчего пошёл над двором, и двор замер. — Мыта на этой реке больше нет. Глотка стоит, как стояла, служба ваша при вас. А чтоб между нами всё было крепко, целовать вы ничего не будете. Попы далеко, боги высоко. Поклянётесь тем, что всегда при вас. Рекой!

Он зачерпнул ковшом из ведра и поднял его, и вода в нём качнулась чёрным.

— Вода эта из-под вашей кручи. Та самая, что вас кормит, и та же, что топит. Пей и говори своё имя. И одно слово: служу. Боле ничего не надо. Река остальное сама запомнит. Кто слово сдержит, с тем она по-доброму, как досель. А кто соврёт… — он помолчал. — Врать будешь мне, а сыщет тебя она. Хоть в лодке, хоть в бане, хоть в кружке квасу. Думайте, покуда ковш идёт. Неволить никого не стану. Кто пить не хочет, отойди в сторону, посидишь в клети до размена, худа не сделаю.

Двор молчал, переваривая. Потом из первого десятка шагнул вперёд пожилой ратник с перебитым носом, взял ковш обеими руками и сказал сипло.

— Нежата, Голубов сын. Служу.

И выпил до дна.

За ним пошло. Десяток за десятком, ряд за рядом, мужики подходили к ведру, называли себя и пили, и Гнус, подливавший в ковш, нагляделся за эту ночь на людей, как за год. Кто пил жадно, в три глотка, и отходил, светлея, будто с него сняли мешок. Кто цедил через силу, зажмурившись, как будто горькое опркинул. Молодой, что всхлипывал под сетью, перед ковшом вдруг перестал трястись, сказал «Шумко, вдовий сын, служу» звонко, по-петушиному, и покраснел до ушей. Один, бородатый, перекрестился сперва на восток, потом выпил, потом перекрестился ещё раз, на воду, и Гнус не стал ему говорить, что так не делается. Кто его знает, как оно делается. Может, так и делается теперь.

В сторону не отошёл ни один.

Гнус ждал, что отойдут. По его счёту, человека три-четыре упрямых в полутора сотнях должно быть. Не отошёл никто, и, подливая, он понял почему. Эти люди ночью уже умерли. Все до единого, когда на них из дыма шли черепа и выла из темноты нечисть, каждый из них свою смерть увидел и обнял. А теперь им давали живую воду и обратную дорогу в мир, и цена была смешная. Имя да слово. За такое не торгуются.

Последними к ведру подошли восьмеро.

Гринины ветераны, что стояли с ним до конца, спина к спине. Старший из них, седой, с рубцом через всю щёку, поглядел на ковш, потом на Кормчего, и покачал головой.

— Не обессудь, — сказал он твёрдо. — Мы при воеводе. Куда он, туда мы. Его слово, наше слово. А порознь клясться не приучены.

Гнус подобрался. Кормчий поглядел на восьмерых, на их седины, на то, как они стоят, всё ещё строем, хоть строя давно нет, и кивнул.

— Добро. Такие слова я беру. Ступайте при воеводе.

И вот тут Гриня, стоявший поодаль всю клятву молча, вдруг шагнул к ведру сам. Двор ахнул шёпотом. Старик взял ковш из Гнусовых рук, зачерпнул, не дожидаясь, посмотрел на чёрную воду в нём странным взглядом.

— С меня клятвы не брали, — сказал он на весь двор. — Стало быть, что хочу, то и пью.

И выпил. Молча, без имени, без слова, по-своему. Поставил ковш на край ведра, вытер бороду и пошёл к гриднице, где его ждал разговор. Кормчий смотрел ему вслед, и под белым черепом, в самых углах глаз, Гнус разглядел то, что видел у него редко. Кормчий был доволен. По-настоящему, до самого дна.

Гнус выплеснул остатки из ведра на землю, по старой памяти, лесным, подземным, кому там ещё, пусть и им перепадёт. Потом глянул через реку и застыл с пустым ведром в руке.

На западной круче, в серой мгле, торчала чужая вышка. А от вышки, по гребню, на полуночь, уходил огонёк. Маленький, верховой, он нырял за деревья, выныривал, снова нырял. Конный шёл ходко, не жалея коня, и нёс он туда, в темноту, за реку, одну-единственную новость, дороже которой на этой реке нынче не было.

— Поскакал, — сказал Гнус вполголоса. — Ну, скачи, милок, скачи. Порадуй князей до свету.

Он поглядел на огонёк, пока тот не истаял за гребнем, и весело ему больше не было. Крепость взяли, полторы сотни напоили, старика уговорили, а война никуда не делась. Она просто переехала за реку, на тот берег, где сидели нетронутые пороки, целая караульня и два князя. Да и цепь, перегородившая Глотку, одним концом держалась за их кручу.

Гнус вздохнул, подхватил пустое ведро и пошёл к гриднице искать, где тут у них варят кашу. После такой ночи полагалась каша.

Глава 14

Утро над взятой Глоткой пахло кашей.

Котлы дымили прямо во дворе, в три огня, и у котлов толклась такая очередь, какой этот двор, поди, не видал и на престольный праздник. Вперемешку стояли все. Наши, Гринины, Васильковы, твердецкие. Ночью они друг друга душили, вязали и крестили, а теперь стояли с мисками, переминались и степенно переговаривались про то, что каша с дымком, что лето дождливое будет и сеять побольше надо. Мужик везде мужик. Напои его речной водой, напугай до седины, а к утру дай каши, и жизнь продолжится.

Я сидел на крыльце гридницы, ел со всеми и смотрел на своё новое хозяйство. Спать не хотелось, хотя не спал я почти сутки. После такой ночи сон не идёт, тело гудит, как снасть под ветром, и надо дать ему догудеть.

Рожа у меня была серая. Черепа мы с утра смывали всей ватагой у колодца, и выяснилось, что сажа на дёгте держится лучше, чем иная клятва. Отмылись вполовину. Теперь по двору ходили две сотни сизых, как голуби, мужиков, и вчерашние пленные смотрели на нас уже без ужаса, с одним сочувствием.

— Не трётся? — участливо спрашивал у Гнуса пожилой Гринин ратник, тот самый Нежата, что первым пил воду. — Ты золой потри. Зола берёт.

— Тёр я золой, — Гнус скрёб щёку пятернёй. — И золой тёр, и песком тёр. Всё, дядя, видать, прикипело. Так и буду ходить сизый, как утопленник. Хоть на ярмарке показывайся за куны.

— А чего. Я б дал куну, — степенно сказал Нежата. — Поглядеть, как ты воешь.

— Выл не я, выла труба. Я только страшный был.

— Ты и сейчас страшный.

Двор вокруг котлов заржал, и наши заржали, и Гринины, одним общим ржанием. Я ел кашу и слушал этот звук внимательнее, чем слушал ночью дозоры. Смеются вместе. Это дороже любой клятвы, вода водой, а каша с общим смехом вяжет крепче.

От пристани поднялся Хвощ, и его встречали, как владыку. Кувалда, как всегда, нес его на спине. Бывшие Гринины расступались перед ними с таким почтением, будто это они лично выломали ворота. В общем, так оно и было.

— Ну⁈ — заорал Хвощ ещё с ворот. — Где тут мои восемьдесят вздохов⁈ Кто считал⁈ Хорошо считал! Я уж думал, не дождусь, пока вы там прочухаетесь, у меня ядра стыли!

— Иди кашу ешь, музыкант, — сказал я ему. — Твои вздохи вся крепость до смерти запомнила.

А в стороне ото всех, на бревне у гридницы, сидел князь.

Василько сидел так, что мимо него хотелось ходить на цыпочках. Прямой, как кол, руки на коленях, подбородок вздёрнут. Перед ним на бревне стояла нетронутая миска, и каша в ней уже подёрнулась плёнкой. Развязали его ещё ночью, оружие, понятно, не вернули, но и не стерегли: куда ему бежать, за реку вплавь? Он и не бежал. Он сидел и ненавидел. Меня, кашу, двор, собственную дружину, которая вон, ржёт с чужаками, и больше всех, подозреваю, себя самого.

Бес с Гнусом, набрав по второй миске, двинулись мимо него нарочито медленным шагом.

— Гляди, Бес, — сказал Гнус задумчиво. — Сидит. С полуночи сидит. Я так полагаю, высиживает чего-то.

— Знамо чего. Обиду, — Бес прищурился со знанием дела. — Обида, она как яйцо. Посидишь на ней подольше, глядишь, чего и вылупится.

— И чего из обиды вылупляется?

— Из мелкой — злость. А из этакой, княжьей, — Бес поцокал языком, — цельный дракон может. Корми его, князь, корми. Вон каша стынет, а дракона кормить надо.