— Лещей двадцать три. Плотвы сорок одна. Язей семь. Щука одна, Бесова. Гнусовых — два ерша.

— Это кто считал⁈ — взвился Гнус.

— Книга врать не умеет, — важно сказал Сёмка.

Шли домой в темноте. Кукан Рыжий взял на плечо, как коромысло, и щучий хвост бил его по колену всю дорогу. Пацаны наперебой врали, кто кого поймал, ну и каждый лещ по дороге подрастал вдвое. А из-за мыса, от города, уже тянуло дымом. Дарья грела котлы, не дожидаясь улова.

Знала, с кем торговалась.

К кострам мы вышли из темноты. У землянок горело в три огня, и возле каждого сидели люди с прутьями. Вязали. У Дарьиного крыльца уже белела горка готовых лап.

Дарья поднялась навстречу, откинула крышку с корзины и долго глядела внутрь. Потом посмотрела на меня, и заулыбалась.

— Ну, — сказала она. — Теперь верю. Возьмёшь ты свою Глотку.

Рыбу чистили всем выводком, тут же, у воды. Чешуя летела в огонь и вспыхивала искрами, пацаны честно делили славу, Сёмка сверялся с дощечкой и пресекал враньё. Над котлами встали Дарья с Улитой, и началось священнодействие. Командовала Дарья, как Хвощ расчётом, коротко и страшно.

— Воду не всю! Лук клади. Пену сымай, куда глядишь! Мелочь первой, лещи опосля!

На углях рядком шипели подлещики, и дух от них пошёл такой, что вязальщики у костров начали ошибаться в вязке. Город стягивался к котлам сам, без зова, со всех концов.

— Ведите рыбаков, — сказал я страже. — Ужинать.

Пленных привели всех пятерых. Они встали на краю света, щурились на огонь и мялись, не понимая, куда их привели и за что. Дарья оглядела их, как оглядывала всякий новый рот в своём хозяйстве.

— Чего встали. Садись вон туда, миски держи.

Вьюн сел первым и первым получил. Ложка его замелькала так, что Гнус присвистнул. Окунь Меньшой сначала понюхал, потом попробовал, потом перестал отрываться. Линь ел медленно, по-хозяйски, и глаза его работали вместе с ложкой. Оглядел куканы у воды. Корзины оглядел.

— Это чем же вы столько взяли? — не выдержал он наконец. — Неводом?

— Удочками! — гордо сказал Карасик.

— За вечер⁈

— Ну да, — уточнил Сёмка. — В книге записано.

— Врёте.

Тут пацанов прорвало. Они загалдели все разом, перебивая друг друга, про корягу, про плотву, которая обиделась, про то, как Кормчий говорит, куда кидать, и говорит «тащи» раньше, чем дрогнет поплавок. Линь слушал, и ложка его ходила всё медленней. Потом остановилась совсем.

Он положил её на колено. Посмотрел на тёмную реку, туда, где за всеми коленами и протоками сидела его Глотка со всеми её ряжами, спрятанными под водой. Потом на меня. Доедал он молча и больше ни про что не спрашивал.

У дальнего костра тем временем Гнус потчевал вязальщиков гонкой. Пересказывал он её третий раз за день.

— … а их восьмеро на вёслах, река кипит, а нас двое с половиной! И я командую…

— Давеча шестеро было, — заметил кто-то.

— Так я вспомнил получше!

Подошёл Бурилом, принял миску, хлебнул поверх голов и зажмурился.

— Ради такого, — сказал он, — можно и повоевать.

Зоя нашла меня сама. Принесла миску, села рядом, плечом к плечу, и взяла с земли недовязанную лапу. Прутья ходили у неё в пальцах споро.

— Кривая выходит, — пожаловалась она.

— Первая всегда кривая. Спроси у Кряжа.

— А ты почём знаешь? Ты ж не вязал ни одной.

— Зато кривых навидался.

Она фыркнула и пихнула меня плечом. Уха была горячая, огонь тёплый, и больше нам говорить ни о чём не хотелось.

Пленных поднимать стали уже по углям. Четверо пошли, а Линь у костра задержался, потоптался и обернулся ко мне.

— Слышь, Кормчий.

— Чего?

Он пожевал губами, поглядел на реку, опять на меня. Что-то в нём ворочалось, большое, и наружу пока не шло.

— Ничего, — сказал он. — Уха добрая.

И пошёл за своими в темноту.

Глава 4

«Навь» уходила с первым светом.

Туман ещё лежал на воде, и лодья стояла в нём как корова в молоке. Гребцы рассаживались, зевая. Лыко расхаживал по корме хозяином, покрикивал на погрузку и каждые десять вздохов трогал грудь, где лежала грамотка.

— Да тут она, тут, — не выдержал Гнус с берега. — Дырку протрёшь.

— Моя грамотка. Что хочу, то и делаю.

— На словах чего передать, помнишь?

— Поторопись! — рявкнул Лыко. — Заучил уже! Разбуди меня середь ночи — скажу!

— Вот середь ночи и скажи, как доплывёшь. И ещё Волку передай, что за зелье тут Гнус отвечает.

— Это зачем?

— Чтоб поторопился, — сказал Бес.

Гребцы заржали. Брага оттолкнул нос от сходней, Лыко встал к потеси, напыжился, и «Навь» тронулась вверх, против воды. Мы постояли, поглядели, как туман закрывает её по мачту, а потом совсем. Пошла.

Я выдохнул и пожелал парням хорошей дороги. Я вчера Лыко много раз объяснял как правильно проходить Прорву и заставил выучить маршрут слово в слово. Теперь оставалось только ждать.

Зато своего дела у нас было по горло.

Завтракали у себя в землянке, вчетвером, как повелось. Дарья выдала каши и вчерашних лещей, с хрустящей шкуркой, и Гнус долго возился, выбирая себе того, которого вчера считал своим.

— Два ерша, — бормотал он. — Это ж надо было так посчитать. Сёмка твой в книгу пишет, а совесть у него где?

— Там же, где твоя удочка, — сказал Бес. — В лопухах.

— Ладно. — Я отодвинул миску. — Слушай про сегодня. Горшков пока нет, зелье тратить нельзя, греметь над городом тем боле. А фитиль мерить надо уже сейчас. К обжигу мера должна лежать готовая.

— А чего его мерить без зелья-то? — Гнус оживился. — Бахнуть же надо, чтоб понять.

— Бахать незачем. Нам от фитиля нужно только время горения. Втыкаем шнур в болванку, подпалил, кинул, и считаем вздохи, пока догорит. Короткий — рванёт в руке. Длинный — ворог успеет поднять и вернуть. Наше окно посерёдке, его и ищем.

— Вопрос один. Сколько вздохов на ладонь шнура, — кивнул Бес.

— Вот это и посчитаем. Ладонь, полторы, две. По десять бросков на каждую.

— А вздохи чьи? — встрял Гнус. — Вздох у всякого свой. У Рыжего один вздох — как у меня три. Он вдохнул, а я уже пообедал.

— Потому считать будешь ты. Рот у тебя всё одно не закрывается, пусть хоть пользу даёт.

— Это мера, значит, такая будет, — сощурился Гнус. — Гнусов счёт.

— Войдёшь в Книгу, — пообещал Бес и ухмыльнулся.

Рыжий доел кашу, отставил миску и спросил своё, одно за всё утро.

— Кидать мне?

— Тебе. С твоей руки и мерить будем, у остальных до твоего броска недолёт.

— Только чадное на пробу не вари, — сказал вдруг Бес и поморщился. — Я после того погреба седмицу чихал.

— Какого погреба? — тут же сделал стойку Гнус.

— Грекова. Тебя не было. И радуйся, что не было.

— Нет, погоди. Что за погреб? Чего я опять пропустил?

— Преисподнюю, — сказал Бес и встал из-за стола.

Зелья у нас, кстати, лежало вдоволь. Грековский товар с «Нави» так и стоял в сухой яме под замком, кули селитры, туеса с серой, всё отвешено стариковской рукой точно, до золотника. Грек своё дело знал, и должок за ним копился давно. Я как раз прикидывал, во что этот запас перельётся к концу седмицы, когда в дверях заслонило свет.

Пахом пришёл. По локти в глине, борода в глине, и глаза нехорошие, решительные.

— Кормчий, — сказал он. — Пошли-ка. Давай по горшкам твоим порешаем, пока глина мокрая. А то налепим не пойми чего, а виноват после я.

Я поднялся. День начинался правильно.

* * *

До гончарного двора Пахом вёл меня, как под конвоем, и всю дорогу жаловался. На глину, которая нынче не та. На детишек, которые нынче не те. На заказчиков, которые сами не знают, чего хотят, а виноват потом мастер.

— Ты хоть скажи, под что лепим, — закончил он уже у плетня. — Под мёд? Под масло?

— Под войну, Пахом.

— Тьфу на тебя. Я серьёзно спрашиваю.

Двор у яра встретил нас запахом мокрой земли и печного дыма. Онисим сидел за кругом, гонял его ногой и вытягивал горшок. Первуша на чурбаке мял глину в ладонях. Тишина стояла редкостная, и продержалась она ровно до того, как я взял прутик и начертил на земле.