В распадке меня ждали свои. Рыжий сгрузил у навеса охапку липовых хлыстов в руку толщиной. Бес правил тесло на камне. Гнус сидел у костровища и страдал от безделья вслух.

— Ну⁈ — вскинулся он. — Сказывай уже! Я со вчера не сплю, всё гадаю, чего я такого умного сказал!

— Садись, войско. Военный совет.

Сели кругом, парни и пацаны вперемешку. Я взял прут и начертил на утоптанной земле трубу в локоть, с узким горлышком на конце.

— Глядите. Палка, которая ревёт и плюёт огнём. Сама, из рук. Труба из двух половинок дерева с жёлобом. Половинки надо будет склеить и стянуть сырой кожей. Высохнет кожа — сожмёт накрепко. Внутрь засыплем зелье, только не насыпом. Насыпом оно полыхнёт, и труба в щепки. Трамбовать пестом, до камня, слой за слоем. Тогда гореть будет медленно и долго.

— А огонь откуда ж пойдёт? — Карасик уже лежал животом на земле, носом в чертёж.

— Вот отсюда. На конце узкое, глиняное горлышко. Весь жар рвётся в одну дырку, оттого бьёт струёй. А чтоб струя была не простая, в зелье подмешаем толчёного угля покрупней да опилок. Они на лету раскаляются и летят золотым снопом, с шипением и рёвом. Ночью поглядишь — чистый змей огнедышащий.

Тишина стояла ровно один вздох.

— Ого-о-о, — выдохнул Смоляк за всех.

— А кого жечь будем? — деловито спросил мелкий.

— Никого. В том и хитрость. Уголь лёгкий, остывает на лету, мокрую сермягу не подпалит. Эта палка не убивает. Она пугает. Ворог видит столб огня, слышит рёв, и воевать ему больше не хочется. Хочется домой, к мамке.

— Это как я, когда Дарья орёт, — сообразил Гнус.

— Во. Только втрое страшней.

— Втрое страшней Дарьи не бывает.

— А зваться она как будет? — Карасик поднял голову от чертежа.

— Ревун! — тут же сказал Гнус.

— Визгуха, — не согласился Бес. — Ревёт медведь, а эта визжать будет.

— Ты её слыхал⁈

— А ты?

— Цыц. Как первая заорёт, так сама и назовётся. — Я стёр чертёж сапогом и поднялся. — Теперь задачи. Бес, с тебя трубки. Хлысты колоть, жёлоб выбирать, клеить, кожей мотать. Три штуки для начала. Карасик со своим мыльным народом тебе в помощь.

— Поучат они меня, — проворчал Бес, но прозвучало это почти довольно.

— Гнус, Рыжий. С вас смесь. Порядок знаете. Доброго зерна не брать, берите отсев, пыль от зернения, что для пушек брак. К ней уголь толочь, крупинками, не в муку. И опилок сухих.

— Брак в дело, — Гнус поцокал языком. — Луня бы прослезился.

— А мне? — тихо спросил Сёмка. Он уже держал дощечку наготове, и писало в пальцах так и прыгало. — Мне записывать?

— А вот тебе самое трудное. — Я присел перед ним на корточки. — Не записывать. Зелье да замес — первая вещь, которую в Книгу не пишем. Такое знание держат в головах, и чем меньше голов, тем они целей.

Сёмка поглядел на дощечку, как на осиротевшую, и начал прятать её за пазуху.

— Погоди прятать. Пойдёшь со мной, к гончарам. Будешь мерки снимать. Горлышки — не зелье, горлышки писать можно.

Дощечка вынырнула обратно быстрее, чем я договорил.

До гончарного двора мы шли вдвоём, небыстро, под Сёмкину ногу.

Голова у меня была постоянно занята делом и на людей-то я глядел вполглаза, как глядят сквозь воду на дно. А тут дорога легла длинная, спешить было некуда, и я впервые увидел, КАК он идёт.

Левая нога у него не разгибалась в колене до конца. Он ступал на носок, нырял всем телом вперёд, выгребал рукой, как веслом, и на каждом шаге делал эту работу заново. Шаг — усилие. Шаг — усилие. Он к ней так привык, что даже пыхтел ровно, между делом выспрашивая про глубину втулки. А я шёл рядом, смотрел — и меня щёлкнуло.

— Сёмка. А нога у тебя с чего такая?

Он сбился с шага. Помолчал.

— С плотов. — Голос стал деревянный. — Батьку тогда брёвнами стёрло. А меня краем зацепило, ногу поломало. Бабка правила, как умела. Срослось вот эдак. — Он дёрнул плечом. — Ты не гляди, что хромой. Я быстрый. И свищу громче всех.

— Свистишь — слыхал. Утки до сих пор заикаются. А ну, постой-ка.

Я присел перед ним на корточки. Нога как нога, кость, похоже, срослась ровно. А вот под коленом, сзади, жилы стояли натянутые, как тетива, и колено до конца не пускали. Стянуло рубцом. Знакомая история, я про такое слышал ещё в прошлой жизни, а уж лекари всех времён знали про это подавно.

Насколько я помнил такое вытягивают. У меня раз приятелю после перелома ногу тянули. То же самое было.

— Больно бывает?

— К дождю ноет. — Сёмка глядел настороженно, не понимая, к чему это я. — А чего?

— А того. Нога у тебя не короткая. Она согнутая, оттого и выходит короче. И пока она такая, под неё можно что-то подложить. Подставку, в самую меру. Станешь ровно, перекос уйдёт, спина отдохнёт. Ходить будет вполовину легче, уже сейчас.

— Подложить? — Он нахмурился, соображая. — Под босую пятку, что ли?

— В том и загвоздка. Под босую не подложишь. Обувка нужна. Поршни хотя бы. А лучше сапоги, с подошвой, какую скажу.

Сёмка встал как вкопанный, посреди дороги.

— Сапоги? — переспросил он севшим голосом. — Мне?

Пацаны в Хлынове бегали босиком по теплу, и сапоги в их мире носили атаманы, кормчие и прочие небожители. Сирота с хромой ногой в этот ряд никак не помещался, и по лицу его было видно, как он туда не помещается.

— У меня ж… — Он сглотнул. — У меня и платить нечем.

— А это не награда, чтоб платить. Это снасть. Страже положена справа, вот и будет справа.

Сёмка поглядел на свою ногу.

— А бегать в них можно?

— Нужно.

Дальше я его просто на плечи себе усадил. Обувкой надо заняться, не откладывая, пока меня не закрутило другими делами. Да и ногой его тоже. Нужно вспомнить как это делали моему товарищу и попробовать вытяуть.

В груди у меня неприятно кольнуло. Вот же Кормчий, твою мать. Беды у пацана под носом не видишь. Всё вдаль смотришь. Не зря сегодня тебя Дарья костерила.

Двор встретил нас гулом печи и дедовскими голосами. Пахом с Онисимом стояли над рядами сохнущих горшков и приглушённо лаялись о чём-то своём. Соваться в эту кашу я не стал. Первушу мы нашли на задах, у глиняной ямы, где он в тишине и покое мял глину на завтрашний замес.

— Первуша. Забираю тебя.

— Куда это⁈ — тут же донеслось от печи. Слух у Онисима был охотничий. — У нас обжиг на носу!

— Дело есть, дед. Верну целым.

— Все вы так говорите…

Но спорить с Кормчим дед не стал, только рукой махнул и вернулся лаяться с Пахомом. Мы отошли под вётлы, к самой яме, и я выложил Первуше заказ. Втулка глиняная, в торец деревянной трубы, снаружи гладкая. Внутри горлышко, узкое, с большой палец. Обжечь до звона, чтоб жар держала.

Первуша выслушал молча, взял комок глины и слепил начерно, прямо на ладони, пока я говорил. Быстро у него это выходило, будто пальцы думали сами.

— Вгладкую в дерево — это ненадёжно, — сказал он, разглядывая слепок. — Жаром поведёт, выпадет. Я ей юбочку сделаю, кромку наружу. Юбочка в торец упрётся, кожей сверху прихватите — никуда не денется.

— Дело говоришь. Сёмка, пиши юбочку.

Сёмка уже строчил, высунув язык. Первуша покосился на дощечку с уважением, покрутил слепок ещё, посмотрел в горлышко на свет.

— Только вот что, Кормчий. Горло узкое, а жар в него, я так понимаю, пойдёт немалый. Оно ж петь станет. Как кувшин на ветру воет, слыхал? Пустой кувшин на плетне. Не помешает тебе?

Я поглядел на Сёмку. Сёмка поглядел на меня. Писало его замерло над дощечкой.

— Петь, говоришь.

— Ну а как же. Всякое узкое горло поёт, коли в него дуть сильно. У деда кувшины на плетне в бурю так воют, что собаки с ума сходят.

— Первуша, — сказал я. — А приходи-ка ты завтра с нами на гарь. Со своими втулками. Сам и услышишь, помешает или нет.

Парень замер с глиной в руках. На пробы, с Кормчим, со всей ватагой — такое никому не предлагали ещё ни разу.

— А дед отпустит?

— А мы деду не скажем, — сказал Сёмка.

— Мы могила, — согласился я.