Дарья стояла над этой горой, как громом ушибленная. Она весь вечер, я видел, считала рты, бледнела и строила в голове какую-то страшную арифметику. Теперь арифметика рушилась, и на лице её медленно всходило что-то небывалое.
— Вот, — сказала она наконец всему берегу. — Вот это — по — людски. Повзрослел, Волк! Молодец!
Следом за харчем пошло железо. Три десятка комплектов для самострелов — Волк виновато развёл руками, мол, сотню не поспели, дуги Домаш только наладил. И отдельно, бережно сгрузили тюк с перевязями.
Я развязал его первым. Нежила не подвёл. Перевязи легли в руку ладные, из доброй кожи. Подсумки сделаны хорошо, добротно. Мужики, таскавшие тюки, останавливались поглядеть.
— Это подо что ж гнёзда? — Клещ примерил перевязь на себя, покрутился. — Под баклажку? Маловато.
— Под горшки.
— Под какие горшки?
— Под такие, Клещ, что ты их скоро полюбишь, как мать родную. Завтра всё покажу.
С «Разящего» тем временем сходила артиллерия. Кувалда нёс Хвоща на закорках, ну а Хвощ с высоты Кувалды уже цепко оглядывал кручу, гнёзда батареи, дёрн на брустверах.
— Кила ставил? — крикнул он мне вместо здравствуй.
— Кила.
— Добро. С утра сам погляжу, чему он тут четвёртый расчёт выучил.
Стан ставили до темноты. Войско расползлось по берегу кострами, задымили котлы, пошёл гул, какого этот крутояр не слышал никогда, — смех, ругань, перекличка. Хлыновские ходили меж костров, как во сне. Пацаны вовсе пропали — их потом нашли у дружинных костров, где они слушали враки не хуже Гнусовых.
Мы с Волком выбрались из этого котла уже ночью, на кручу, где стояла батарея и было тихо. Внизу горел огнями берег. Волк оглядел всё это, потом козлы у навеса, где рядами стояли верещалки на своих древках.
— А это что за мётлы у тебя?
— Завтра узнаешь. На совете. И про мётлы эти, и про горшки, и про дорогу, что нам предстоит пройти.
— Через болото, — повторил Волк и покачал головой. — Лыко мне плёл, да я не поверил. Ты всерьёз туда полез?
— Всерьёз, Волк. Мы по нему уже ходили. Туда и обратно.
Он помолчал. Поглядел вниз, на костры, на лодьи у мостков, на всю эту силу, которая собралась здесь по одной грамотке.
— Знаешь, чего отец сказал, когда твою грамотку прочёл? — спросил он вдруг. — «Этот наймит либо утопит вас всех в болоте, либо возьмёт крепость, не потеряв и десятка. Поглядим что из этого выйдет».
— А ты чего сказал?
— А я сказал — знаю я его. Будет второе.
Я хмыкнул и стукнул его кулаком в плечо. Волк заухмылялся.
Мы постояли ещё. Внизу, у самой воды, Дарья гоняла кого-то от съестной горы, и её голос гулко разносился по лагерю.
— Ну, — сказал Волк. — Выкладывай хоть, когда выходим.
— Послезавтра выходим, как подготовимся. Нет у нас времени. Пленников, должно быть, хватились уже.
— Так и думал, — повторил он с удовольствием. — Слава богам. Я уж боялся, ты тут осел и мхом порос. А ты всё тот же.
Он хлопнул меня по плечу и пошёл вниз, к кострам, к войску. А я ещё постоял, глядя на огни.
Всё было на месте. Войско пришло, харч привезли, железо подогнано, болото промерено, горшки снаряжены. Оставалось самое простое и самое трудное.
Не ошибиться.
Совет собрали наутро, на поляне в распадке, где у нас испокон делались все тайные дела. Чужих туда не пускали караулы, своих собралось десятка полтора — Волк с Гостомыслом, Бурилом, Щукарь, Хвощ на носилках, Кряж, мои трое, ну и десятники. Расселись на брёвнах кругом, и я вышел на середину с прутом.
Чертил я прямо на утоптанной земле, крупно, чтоб видно было всем.
— Вот Молгва. Вот Яр. Вот Глотка, теснина, крепость на крутояре. А вот наш рукав, которым вы пришли, — он уходит от большой воды выше Глотки и возвращается в неё ниже, под самой стрелкой. Глотка сидит меж двух наших дорог, как орех меж двух пальцев. Теперь слушайте, как мы этот орех возьмём.
Поляна притихла.
— С воды её не взять. Там воевода знатно для нас стол подготовил. Сунемся — костей не соберём. Стрежень они ряжами завалили, и коленцами сделали, а в каждое колено загодя пристрелян порок. Кто сунется рекой — ляжет на тех коленах со всем флотом, какой ни приведи. Зато у крепости есть спина. Спиной она стоит к болоту, и болоту этому верят, как каменной стене. Вот со спины брать и будем.
— Через болото, — сказал Гостомысл, словно попробовал слово на зуб.
— Через болото, воевода. Теперь по порядку, кто куда идёт. Флот, — я повёл прутом вниз по рукаву, — уходит на заре нижним руслом. Русло доброе, мы его знаем, Щукарь проведёт. Выходит флот под стрелку и встаёт там тайно, в нижнем колене, где его с крепости не видать. Оттуда они гостей не ждут, потому сразу силы сосредоточить не успеют.
— А мы? — спросил Волк.
— А наша речная пехота, Волк, при двух пушках на колёсных ходах, идёт до места высадки с флотом. Там мы высаживаемся у Горелой гривы, и оттуда уже посуху. Мы с братией придумали звенья, которые будем настилать по топким местам. По ним и пойдём. Звенья несём с собой, постелил, прошёл, поднял, понёс дальше. Эдакая ходячая дорога получается. На ногах у каждого лапы плетёные, болотные, их весь город вязал. Идём тайно, костров не палим.
— Четыре дня холодной жратвы, в лучшем случае, — крякнул кто-то.
— Четыре дня холодной жратвы, — согласился я. — Зато нас не обнаружат раньше времени. Мы там борти видели на выходе уже. Дальше. Доходим до последних грив и ложимся. Не у опушки, где нас сыщет любой грибник, а в самом болоте, на сухих островах. Туда за нами не пойдёт никто, они своё болото сами боятся. Вокруг стоянки в дозоры людей Кряжа отправим. Случайного человека, коли забредёт, не трогать, а взять тихо, связать и держать до дела. Потом отпустим с поклоном.
— А дале? — Гостомысл подался вперёд. — Лежите вы в болоте. Флот стоит за стрелкой. Друг друга вы не видите и не слышите. Как сговариваться будешь, наймит? Голубей я у тебя не приметил.
— С последней гривы уходит один человек. Лесной, из тех, кто ходил со мной в разведку. Протоками, полдня ходу, до заводи, где его ждёт лодка с флота. Он и передаст, что мы на месте. Дальше мы пойдём малыми группами. Каждую поведёт человека Кряжа. Группы встречаются в назначенной точке, — я ткнул пальцем в распадок на воображаемой карте. К ночи Щукарь идёт на плёс, выводит разящего на расстояние выстрела и Хвощ начинает греметь.
— По чему греметь-то? — Хвощ пожевал соломинку. — Пристань сносить? Городни?
— Стреляй так, чтобы что-нибудь повредить, но никого не убить. Нам не нужны там мёртвые, Хвощ. Нам нужно, чтобы вся крепость, до последнего повара, стояла на стене и глядела на реку. Сможешь?
— Пугать-то? — Хвощ хмыкнул. — Пугать проще, чем попадать. Смогу.
— Вот. А нам этот гром станет сигналом. Его через лес слыхать за версту. Как ударит — встаём и идём последние прогалы к стене. Пояс вырубки у них семьдесят сажён, ночью пройдём его тенью. И дальше у крепости начинается худшая ночь в её жизни. Пушки выкатываем на прямую наводку и разносим ворота. Дальше пехота подходит вплотную и закидываем двор дымовухами. Если они собраться успеют — в ход пойдут наши палки.
Я замолчал и воткнул прут в землю посреди чертежа, аккурат в крепость.
Тишина на поляне стояла долгая. Потом Гостомысл неспешно, по-хозяйски разгладил усы.
— Ну, спрошу, — сказал он. — Дождь зарядит — куда твой огонь с дымом денутся?
— Горловины под воском, зелье в коробах под кожей, фитили у каждого на груди, в сухом подсумке. А хлынет стеной — лежим в болоте лишний день. Флот без моего человека не начнёт, хоть седмицу простоит.
— А если лесного твоего перехватят?
Кряж в своём углу хмыкнул так выразительно, что Гостомысл только рукой махнул — понял, мол, снимаю вопрос.
— Тогда последнее. — Старик упёрся ладонями в колени и поглядел на меня в упор. — Я на своём веку на крепости ходил. Там народу всегда много ложится при штурме. По-иному не бывает, я это знаю, как «Отче наш». Сколько своих ты готов оставить под этой?