— Морду мажь, шею, руки, — приговаривал рыжий здоровяк, суя горшочек Шумиле. — Гуще мажь, не жалей.

Шумила понюхал мазь и отшатнулся.

— Это чего? Нас уже соборуют, что ли?

— Это, дядя, мыло от гнуса, — весело сказал щербатый боец рядом. — Четыре дня в топи, мошка тебя без него до костей обгложет. А с ним понюхает, плюнет, к соседу полетит.

— От гнуса, стало быть, — Шумила недоверчиво мазнул щёку. — А чего оно так зовётся?

— А вон Гнус стоит, — щербатый ткнул пальцем в сторону тощего бойца с коробом. — С него и мерили. Если уж от этакого отбивает, то мошка подавно не сядет.

Тощий показал щербатому кулак, но огрызаться не стал, видно, привык. По рядам пошёл смех. Гостомысл взял свой горшочек, размазал мазь по щекам поверх бороды и спросил у Кормчего, проходившего мимо, кто этакое добро варил.

— Пацаны варили, — ответил тот. — Карасикова артель, хлыновская. Сами варили, сами по горшочкам разливали. Велели кланяться войску.

Старик поглядел на горшочек в своей ладони. Лепили его тоже детские руки, по краю шли неровные пальчатые вмятинки. Здесь войско в поход снаряжала детвора, и снаряжала на совесть. Он хмыкнул, сунул горшочек в гнездо сбруи и заметил, что звон над мшарой остался прежним, а мошка на руки больше не садится.

Гостомысл встал со своими твердецкими в середину, куда указали, и оттуда глядел вперёд. Зелёная гладь лежала до окоёма, тихая, ровная, нарядная. Посреди этой глади им идти четыре дня. Старик перекрестился по привычке, скупо, у самой груди. Потом тронул пальцами горшок в левом гнезде сбруи, дымный, с дырочками, и усмехнулся в бороду. Много лет воевал с крестом. Теперь шёл с крестом вперемешку с чертовщиной, и чертовщина эта висела на нём самом.

Передние шагнули в мох.

Первые сто шагов Гостомысл прошёл, не дыша. Мох под ногой проседал мягко, нехотя, как перина, из-под него выступала ржавая вода и затекала в след. Старик ступал след в след за передним, как велели, и слушал собственное сердце.

Потом он увидел, как работает дорога, и про сердце забыл.

Дорогу несли с собой. Длинные лежни, плетённые из жердей вперевязку, ложились перед колонной один за другим, и по ним шли люди, катились тележки, ползли пушки. А позади колонны те же щиты поднимали из мха, вскидывали на плечи и несли вперёд, обгоняя строй по топкой целине на широких мокроступах. Дорога ползла через мшару, как гусеница ползёт по листу, подбирая зад и выбрасывая перёд. Конца у неё не было, начала тоже. Было только брюхо, и по брюху шло войско.

— Это кто ж такое удумал, — сказал Шумила за спиной старика. Сказал тихо, почти шёпотом, здесь все говорили вполголоса, не сговариваясь.

— А ты как мыслишь, — отозвался Гостомысл.

Шумила помолчал, посопел и больше не спрашивал.

Твердецким выпало идти при грузе, и шли они сносно, пока шли по щитам. Беда началась, когда Шумилу поставили в перекидку, на мокроступы. Плетёные лапы он надел с третьего раза, поднялся, сделал шаг, второй, на третьем наступил себе же на лапу и лёг в мох всей своей тушей. Мох охнул. Шумила тоже охнул, завозился, встал на четвереньки и утоп руками по локоть.

— Лежи, дядя, не барахтайся! — Гнус подъехал к нему на своих лапах лёгким скользящим шагом, будто всю жизнь тут бродил. — Ты ему не противься, он того не любит. Ты по нему размажься.

— Я тебе размажусь, — пропыхтел Шумила снизу. — Я тебя самого щас размажу…

Вдвоём с Бесом они выдернули десятника из мха, поставили, отряхнули. Шумила стоял мокрый по пояс, облепленный бурой жижей, страшный. Бес оглядел его с ног до головы и серьёзно кивнул.

— Вот теперь ты правильно одет. Мошка тебя точно не признает.

Смеялись тихо, в кулак, но смеялась вся ближняя дорога. Шумила побагровел, плюнул, взял щит на плечо и пошёл. Второй раз он не упал. Гостомысл глядел ему вслед и думал, что на заставе за такой смех над десятником могли и поколотить, а здесь десятник сам к вечеру будет это рассказывать как байку.

Кормчий шёл так, как никто не шёл. Колонна двигалась вперёд, а он двигался вдоль неё, туда и обратно. Гостомысл следил за ним поверх голов. Вот парень присел у тележки, тронул ось, махнул кому-то. Вот догнал пушку, прошёл с расчётом сотню шагов, что-то сказал Креню, тот кивнул. Вот ушёл в голову, к лесным, постоял с Кряжем над картой вешек. Через время старик ловил его взглядом уже в хвосте. Где в колонне случался малый затык, там этот парень оказывался раньше, чем о затыке успевали крикнуть. Будто слышал дорогу всем телом.

Беду он тоже услышал первым.

Молодой боец из перекидки, спеша со щитом, взял на пол-лаптя в сторону от вешки. Мох под ним разошёлся без треска, без плеска, просто разошёлся, и парень ушёл вниз по грудь, как в прорубь. Щит упал поперёк. Крика парень не поднял, успел только выдохнуть, и глаза у него стали круглые.

Гостомысл не успел даже шагнуть. Двое ближних уже лежали на брошенном щите, растянувшись во весь рост, и тянули к парню слеги. Третий зашёл сзади, ухватил за крест сбруи, за самое перекрестье лямок на спине, упёрся и повёл вверх, ровно, без рывка. Мшара подержала добычу, почмокала и отдала. Парня выволокли на щит, как сома.

Всё это заняло времени меньше, чем Гостомысл читал бы молитву. Никто не кричал. Никто не сбился с шага, колонна шла, дорога ползла, только звено перекидки на минуту стало короче.

— Живой? — Кормчий был уже тут, сидел перед парнем на корточках.

— Ж-живой, — выстучал тот зубами.

— Вешку видел?

— Видел… Срезать хотел, Кормчий. Два шага всего…

— Мшара два шага не считает. Она считает дураков, — парень сжался, но Кормчий договорил без зла. — Сегодня она посчитала и выплюнула. Благодари сбрую да тех двоих.

Он выпрямился и пошёл дальше вдоль колонны, будто ничего не случилось. Гнус задержался возле мокрого парня на лишний вздох.

— А ты думал, тебе эти лямки для красоты дадены? — он подтянул парню ремень на плече. — То-то же.

К полудню жара встала над мшарой столбом. Дёготь на лицах плыл, мешался с потом, мошка висела над колонной серым облаком и злилась издали. Шли, менялись, пили по глотку. На третьей сотне щитов охнуло у второй пушки.

Щит под левым колесом просел углом, пушка накренилась, медленно, грузно, как подпитый мужик у забора. Новый расчёт засуетился. Жердь кинулся под колесо с клином, Пенёк навалился на ствол с другого борта, Орех тянул тележку с подачей прочь. Мелкий Сверчок первым делом вздёрнул свой короб с мерками над головой и так и стоял, по колено в жиже, держа зелье выше всех.

— Стоять, — сказали сзади.

Крень подошёл неспешно, глянул на возню. Взял у Жерди клин, переставил на ладонь ближе к ободу, кивнул Пеньку.

— Теперь дави.

Пушка скрипнула, качнулась и встала ровно. Крень так же неспешно пошёл к своей, первой, бросив через плечо два слова.

— Угол гляди.

— Понял, — выдохнул Гвоздь. Это было первое слово, которое Гостомысл от него услышал за день.

К вечеру солнце легло на мшару, и вся гладь залилась рыжим, как будто горела без дыма. Впереди из этого пожара поднимался тёмный горб, длинный, с гребёнкой сосен поверху. Передний из лесных обернулся, поднял слегу и повёл ею на горб. Колонна прибавила шагу сама, без команды.

— Четыре дня, стало быть, этак, — сказал Гостомысл, когда рядом оказался Гнус. — А мне сказывали, ватага ваша эту топь куда скорей бегала.

— Бегала, — охотно согласился Гнус. — Так то бегал десяток, воевода. Налегке, за лесными вприпрыжку. Оступился, вылез, дальше поскакал. А тут нас под двести рыл, да пушки, да припас. Войско идёт не ногами, войско идёт дорогой. Пока задний щит наперёд перекинут, передний стой да жди. Скорей не выйдет, хоть ты тресни.

— А скорей и не надо, — Гнус понизил голос и подмигнул. — Нас там не ждут ни через четыре дня, ни через десять. Куда торопиться.

Гостомысл кивнул и больше не спрашивал. Он шёл, переставляя гудящие ноги, и считал про себя. Один день прошли. Осталось три.

Грива встретила их сухой землёй. После дня в хлюпающем мху твёрдая почва под ногами казалась чудом, мужики ступали по ней сперва недоверчиво, как по льду. Потом кто-то первый повалился в вереск, раскинув руки, и за ним повалилась половина колонны.