Нас качала волна да не вынянчила,
ай да чёрна вода, мать горемычная!
Песня кончилась разом, как обрубили.
Кормчий стоял в пяти шагах от Грини, с раскинутыми руками, грудью на топоры. Потом медленно опустил руки. Тишина легла такая, что слышно стало, как за стеной, под кручей, ворочается река.
Гриня смотрел на него долго. Потом перехватил топор, и Гнус подобрался. А старик повернул его обухом вперёд, вдавил лезвие в землю у своих сапог и выпрямился, оставив топорище торчать.
— Пой не пой, — сказал он хрипло, на весь двор. — А говорить-то всё одно придётся, Кормчий.
— Должен ты мне, воевода, — сказал Кормчий.
Сказал негромко, после всего ора песни даже ласково, и оттого слова упали на двор, как камни в тихую воду. Гнус аж крякнул про себя. Вот тебе и переговоры. Старик сам только что, кряхтя, повернулся к разговору, сам топор в землю воткнул, сам шагнул навстречу, как равный к равному. А его с первого слова взяли и поставили к долгу.
— Это чем же? — Гриня прищурился. — Крепостью? Так ты её уже взял.
— Крепость я взял, верно. Крепость моя, — Кормчий кивнул легко, будто речь шла о лукошке грибов. — А должен ты мне не крепость. Слышишь?
Он поднял палец. Двор молчал, и в этом молчании было слышно всё. Кашель вдоль стен. Всхлип молодого под сетью. Сиплое дыхание восьмерых. Скрип чьих-то вязок.
— Полторы сотни глоток дышат, — сказал Кормчий. — Про меня вся река поёт, будто я мёртвых беру. Врёт река. На кой-мне мёртвые? Мёртвый лежит, мёртвого корми землёй, толку с него. Я живых беру. У тебя было полторы сотни войска, воевода. Посчитай поутру. Все полторы сотни и насчитаешь, до последнего сопляка, что под сетью плачет. Я за них этой ночью заплатил. Дымом платил, воем платил, четырьмя днями болота, в котором твои рыбаки хода не нашли. Теперь каждый, кто в этих сетях дышит, дышит мне в долг. А долги на реке отрабатывают.
Гнус смотрел на Гриню и видел, как у старика ходят желваки. Возразить было нечего, вот в чём штука. Гнус сам попробовал, про себя, за старика. Скажешь «не просил тебя миловать» — выйдет брехня, жить-то все просят, не словами, так глазами. Скажешь «побил бы ты нас честно» — ещё хуже, выходит, сам на смерть своих просишься. Старик всё это, видать, перебрал тем же порядком, потому что молчал долго, а когда заговорил, заговорил о другом.
— Складно считаешь, — хрипло сказал он. — Только недосчитал. У меня у воды ещё люди. Три десятка с луками, за засекой. Услышат, что тут тихо, полезут глядеть. Прольётся кровь, вся твоя ночная цена псу под хвост.
— Три десятка и четверо, — сказал Кормчий. — Хвощ с воды глядит на них в упор, с заряженными орудиями.
Гриня медленно повернул голову к речной стене. Из-за стены, снизу, от чёрного плёса, по воде шёл ровный скрип уключин. «Разящий» подходил к разбитой пристани.
— Пошли к ним человека, — сказал Кормчий. — Своего, кого послушают. Пусть сложат луки у воды и сидят смирно. Тогда к полутора сотням прибавишь ещё три десятка живых. Тоже в долг.
И вот тут Гнус увидел то, чего не видел ещё никогда. Старый воевода взятой крепости поднял руку, подозвал своего человека и отдал приказ, который ему продиктовал враг. Посыльный, серый от извёстки, выслушал, поклонился обоим сразу, не разобравшись, кому кланяется, и побежал к речным воротам. А Гриня стоял и смотрел на Кормчего, как на реку в ледоход. Страшно, а глаз не отвесть.
— Дудки твои, — сказал он вдруг. — Которые выли. Я ордынские стрелы слыхал, молодым ещё. Визжат, плюются, а вреда на грош. Думал, и твои такие. Орал своим, что дудка, что люди вы.
— Правильно орал.
— Правильно, — Гриня усмехнулся. — Только от ордынской визгухи войско не сыплется. А от твоей посыпалось, как жито из худого мешка. Знаешь, почему?
— Скажи сам.
— Потому что ордынская визжит и мимо летит. А твоя визжала и не летела никуда. Стояла и визжала. Со стрелой человеку понятно, чего бояться. А с твоей непонятно. Непонятного боятся сильней смерти, — старик покивал своим мыслям. — Ты всю ночь так воевал, Кормчий. Непонятным. Гром, который никого не бьёт. Дым, который не жжёт. Нечисть, которая вяжет, а не режет. Я всю жизнь воюю, я на всякий ход ответ знаю. На твои ходы ответов нет ни у кого. Одно мне скажи, уважь старика. Топью ты как прошёл? С дудками, с войском. Там же хода нет. Мои прадеды знали, что нет.
— Ногами, воевода.
— Ногами, — повторил Гриня. Пожевал губами, поглядел на пушку, через пролом ворот, на её колёса в болотной грязи, и о чём-то своём договорился сам с собой. — Стало быть, и это у тебя не чудо. Стало быть, и это работа… Ладно. Твоя взяла, считай дальше. Что с людьми моими будет? Долги, говоришь, отрабатывают. Чем отрабатывать велишь? В холопы их? Так они дружина, они с позора переколются раньше, чем холопами жить станут.
— Холопов у меня нет, — голос у Кормчего построжел впервые за разговор. — И не будет. Я с Холопьим городком воевать иду, воевода, мне своих заводить не с руки. Люди твои будут делать то же, что делали. Реку держать. Только по-другому держать. Мыта тут больше нет. Есть учёт, есть караул, есть вольная вода для всякого честного купца, и за эту воду им будет плачено. Спросишь, веры моей им сколько? Сейчас каждый выпьет речной воды и реке скажет слово. Кто слово сдержит, живёт и служит. Кто соврёт, того пусть река сама ищет. Она найдёт.
По рядам связанных прошёл шорох. Гнус видел, как мужики переглядываются, как молодой под сетью перестал всхлипывать и слушает, открыв рот. Речной человек клятву реке понимал нутром, без толмача. Крестом клянутся попу, крест далеко. Вода вот она, под кручей, и в кружке она, и в колодце, и всю жизнь по ней ходить.
— А князь? — спросил Гриня. — Василько. Жив ли?
— У которого кольчуга побогаче? Целого князя спеленали, — Кормчий усмехнулся. — Жив. В сетях сопит, у колодца. Злой, кусается, — Кормчий чуть усмехнулся. — Этот пока погостит у меня. Не в обиде будет, слово даю.
— А я? — спросил Гриня.
Спросил просто, по-стариковски устало, и весь двор подобрался. Гнус поймал себя на том, что не дышит. Вот он, главный узел, про который Гнус тоже думал. Полтораста повяжешь водой, князя запрёшь гостем. А этого куда? Этого не повяжешь, этот сам кого хочешь повяжет, дай срок. И за реку ему дорога заказана, Гнус видел, как старик давеча глянул за воду, в сторону своих князей, и как у него дёрнулась щека. Поняли они оба с Кормчим, что там его теперь ждёт. Сдавшему крепость воеводе у князей одна награда, и не серебром её платят.
Кормчий помолчал. Потом сказал то, от чего Гнус второй раз за ночь забыл все свои шутки.
— А с тебя, воевода, я клятвы не возьму.
Гриня моргнул.
— Это как же?
— А так. Вода твоих людей свяжет, страх их подержит, выгода приучит. А ты мне нужен без принуждения. Ты мне нужен в ясном уме. Послужишь, поглядишь на моё хозяйство изнутри, сам всё посчитаешь, ты считать умеешь. Понравится счёт — останешься. Не понравится — придёшь, скажешь в глаза, отпущу на все четыре стороны, с оружием и с честью. Одно условие. Говорить мне правду. Всю.
Вскоре Рыжий принёс с реки воду в окованном ведре.
Двор к тому часу перестал быть полем боя. Кормчий дозволил огонь, и по стенам снова горели факелы, только теперь под ними ходили черепа. Сети снимали рядами, по десятку, перерезали вязки, поднимали мужиков на затёкшие ноги. Оружие сносили в гридницу, в общую кучу, и куча эта росла, как стог в страду. От речных ворот привели заслон, три десятка лучников с пустыми руками, и старшой их, жилистый мужик в серой свитке, шёл первым и смотрел под ноги.
Гнус стоял при ведре и чувствовал, что шутки к нему возвращаются. Это был верный знак, вернее петуха. Покуда в нём шутки молчали, дело было страшное. Заговорили, стало быть, пошло житейское.
— Ковша-то нет, — сказал он Рыжему вполголоса. — Чем поить будем, пригоршней? Так они нам всё ведро обслюнявят.
Ковш нашёлся в гриднице. Добрый, липовый, с конём на рукояти. Гнус оглядел его, хмыкнул и подумал, что где-то он такое уже видал. У нас мёд по строю, вспомнил он. Братина атаманская, кто пил, тот брат. А тут вода по рядам. Кто пил, тот… Он поискал слово и нашёл. Тот наш. По-другому, не братом, а всё одно наш, намертво.