Василько побелел скулами и уставился в одну точку. Я посмотрел на это и пошёл к бревну сам, пока мои остряки не довысиживались до беды.

— Уйди, — сказал Василько, не поворачивая головы. — Без тебя тошно.

— Это ничего, — я сел рядом, на другой конец бревна. — Тошно, это пройдёт. Ты вот что мне скажи, князь. За что дуешься-то? Разложи по пальцам. Любопытно мне.

Он всё-таки повернулся. Глаза у него были красные, то ли от дыма ещё, то ли от усталости.

— За что?.. — он задохнулся. — Ты мою крепость взял!

— Взял. Честно взял, заметь. Войной.

— Ты меня… — вот тут его прорвало, и голос у него зазвенел совсем по-мальчишески. — Ты меня в сеть замотал, как… как курёнка! Я повоевать не успел! Я топор поднял единожды, и то по дыму твоему рубанул! Меня люди мои видели! В куле! Князь в куле, как поросёнок с торга! Да лучше б ты меня на стене достал, чем вот это вот всё твоё… непотребство!

Он выдохся и отвернулся. По двору украдкой оглядывались. Я помолчал, выдержал положенное, а потом сказал ему спокойно.

— Стало быть, подраться не дали. Вся обида.

— А мало⁈

— Да нет, не мало. Обида понятная, мужская, — я кивнул. — Только ты не по адресу дуешься, князь. Ты вот на них погляди.

Я показал ему миской на двор, на очередь у котлов, на его собственных ратников, пополам с моими.

— Каждый из них вчера вечером был живой. И нынче утром каждый живой. Твой воевода жив. Ты жив. У какой крепости на этой реке так бывало? Назови мне её. А подраться… — я поглядел на него сбоку. — Подраться, князь, это дело наживное. Это я тебе хоть завтра устрою, только скажи.

Он покосился на меня с подозрением. Обида в нём ещё сидела, но из-под неё уже выглядывало молодое, живое любопытство, из-за которого он ночевал при пороках, а не у себя в вотчине.

— Это где ж ты мне устроишь. Опять дымом своим?

— Не. Дым кончился, — сказал я. — Я к межени на стрелку иду, князь. На Холопий торг.

Двор у котлов притих. Не весь, ближние только, но слово побежало от огня к огню, как бежит огонёк по сухой траве, и я спиной чуял, как разворачиваются головы.

— На торг… — Василько моргнул. — Погоди. Как это идёшь. Воевать⁈

— Воевать.

— Ты… — он даже привстал. — Да ты хоть знаешь, ЧТО там? Там же тамга! Там ярлык ханский! Там нукеры при клетях, там к межени народу съедется, как сельдей в бочке! Туда соваться, это ж…

Он осёкся. Я смотрел на него и ждал. И увидел, как по молодой роже, точно тень от облака, прошла мысль, одна, другая, как сошлись у него в голове эта ночь, этот двор, эти сизые рожи у котлов, и дым, и вой, и сети. Он медленно сел обратно на бревно.

— … хотя, — сказал он совсем другим голосом.

— Вот тебе и «хотя», — согласился я. — Пойдёшь со мной? Там сетями брать не выйдет, да и нужды в том нет. Вот там и подерёшься.

Василько поглядел на меня недоверчивым взглядом. Потом молча подтянул к себе миску с остывшей кашей и начал есть. Ел он быстро, по-мальчишески, выгребая от края, и уши у него горели.

— Когда выходим? — спросил он с набитым ртом.

Я поднялся с бревна и оглядел двор. Двор глядел на меня. Две сотни моих, полторы сотни вчерашних, сизые рожи, миски в руках, и на всех лицах одно и то же, недоверие пополам с таким любопытством, что хоть черпаком его в котёл собирай. Таиться было поздно, да и, если по совести, незачем. Я усмехнулся про себя. Ну что ж. Хотел с головами в гриднице сидеть, а выйдет сход. Оно, пожалуй, и к лучшему, такие дела в тёмных углах не решают.

— А ну, народ! — сказал я на весь двор. — Доедай да подходи ближе. Разговор будет. Про Холопий торг разговор, про всех нас. Такое вполуха не слушают.

Двор сомкнулся кольцом быстрее, чем я договорил. Миски побросали, котлы забыли, задние напирали на передних, а на частокол полезли самые ушлые из молодых. Я подождал, пока уляжется шорох.

— Сразу скажу, как есть, — начал я. — Сам я на стрелке не бывал. Что за торг, знаю понаслышке, через третьи руки. А иду я туда войной, и идти войной понаслышке — это как ночью по мшаре без вешек. Вы тут рядом живёте. Кто торг знает, говорите. Мне всё надо. Как устроен, кто там сидит, сколько их, кто сторожит. Любая мелочь в цену. Кто знает лучше всех?

Двор пошевелился, помялся, и, как я и ждал, головы сами повернулись к одному человеку.

— Ну, стало быть, мне начинать, — Гриня вышел к крыльцу, встал вполоборота, как становился, видать, всегда перед строем. — Знаю не хвастаясь. Кое-что сам видал, кое-что от проезжих собрано, служба такая, слушать… Устроено там, Кормчий, всё просто. Проще мытни. Сидит на стрелке торговый дом, ордынский. У них зовётся ортак. Хан даёт серебро да ярлык, купцы торгуют, прибыль пополам с ханом.

— Погоди, — я поднял руку. — То есть это не князёк местный торгует? Над торгом сам хан стоит?

— Хан далеко. А ярлык его близко, — Гриня усмехнулся невесело. — В том вся и сила. Князёк там тоже сидит, берег его и пристани. Доля ему с каждой головы капает. Но торг не его. Торг ханских купцов. При них тамгачи, да не один, это который с каждой сделки ханскую долю стрижёт. При тамгачи весы, писаря, толмачи. И нукеры.

— Сколько нукеров?

— По зимнему времени десятка три, но к межени, как торг большой встаёт, подсылают ещё. Бывало, сказывали, и до полусотни, и поболе, — он поглядел на меня внимательно. — Только ты, Кормчий, нукеров не числом меряй. Их трогать нельзя. Они при ярлыке. Нукера тронуть, это всё одно что хану в калиту залезть.

— Угу, — сказал я. Про калиту я подумаю потом, сейчас меня интересовал берег. — Дальше давай. Товар откуда берётся? Кто возит?

Гриня помолчал. Вот тут, я видел, ему говорить не хотелось, но он уже выбрал говорить правду, этой ночью ещё выбрал, и отступать не стал.

— А все возят, — сказал он ровно. — Князь с князем усобится, полон куда? Туда. Мужик откупщику задолжал, чем платить? Им и платит, его со двором забирают. Ватаги лихие по верховьям людоловством кормятся, зашли в весь, похватали у воды, кто зазевался, и вниз. Там всегда возьмут. Цена твёрдая, спрос вечный… И я, Кормчий, чтоб уж до конца. Караван с живым товаром платил мне мыто, как всякий прочий. Я с того мыта стены ладил. Так что спросишь, кто в деле, отвечу, вся река в деле. И я не сбоку.

Двор молчал тяжело. Это была правда, которую тут знал каждый, а вслух, похоже, не говорил никто и никогда. Я не стал её ни подслащивать, ни пережёвывать.

— Принято, воевода. Дальше. Кто сам торг видел? Изнутри, глазами?

— Я видел, — сказал Василько.

Он поднялся с бревна, набычился на народ, непривычно ему было говорить при толпе. Но начал, и его быстро понесло.

— Третьим летом был, с дядей. Нас в долю звали, берегом войти… Ты знаешь, Кормчий, что там самое поганое? Что выглядит оно как торг. Обычный торг. Ряды стоят, лавки с харчем, кабак. Только в рядах не горшки, а клети. Жердяные, долгие, как для птицы, только в рост человека. И в клетях люди сидят рядами. Кормленые, их там кормят, товар гладким быть должен. Подходит купец, пальцем тычет, этого выводи. Выводят. В зубы ему смотрит, как коню на ярмарке. Плечи щупает. Присесть велит, пройтись. Девок отдельно смотрят… — Василько дёрнул щекой и не стал про девок. — Потом к весам. Серебро отвесили, тамгачи долю щипцами отщипнул, писарь на бирке черту резнул. Всё. Был человек, стала бирка. Его в колодку общую, к каравану. А потом караваны вниз уходят, за Волгву. Оттуда, сколько знаю, не ворочался никто и никогда.

— Клети где стоят? — спросил я. — На берегу, в городке? Тын вокруг есть?

— Тын есть, — Василько наморщил лоб, вспоминая. — Невысокий, от зверя больше. Клети от воды подальше, за рядами. А у воды пристани, там…

— Там у них счётный двор, — пробасили из толпы. Немолодой ратник из Грининых протолкался вперёд. — Я, Кормчий, тем летом брата искал, походил там. У воды счётный двор, где тамга сидит, при нём караулка нукерская. Днём они по торгу парами ходят, лениво, а к ночи все в караулку стягиваются, у клетей двое-трое остаются. Боятся-то им некого, кто ж полезет.