— Знамо что. Дружину собирают да насмерть стоять сговариваются.

— Вот и я так думаю, — согласился я. — Люблю, когда к гостям готовятся.

* * *

Дорога шла гребнем, лесом, и ехали мы вольно, растянувшись на полверсты. Первым разговор завёл Гриня, и завёл его, как положено воеводе, с брюха.

— Я вот всё считаю, Кормчий, и никак не сосчитаю, — сказал он, равняя коня с моим. — Своих у тебя три с половиной сотни. Моих теперь полторы. Итого под пять сотен копий ты собрал. Этакую ораву кормить надо каждый день, одевать, железо им править, жалованье класть. А мыто ты отменил. Отменил да ещё по всей реке о том кричишь через купцов. Я на полутора сотнях сидел и то каждую резану считал. Ты на что пять сотен содержать собрался, на песни?

— А чего бы и не на песни? — я сделал самое серьёзное лицо, на какое был способен. — Хор соберём. Ватага у меня голосистая, сам ночью слыхал. Будем по городам и весям ездить, выступать. За послушание брать недорого, с крепости по крепости.

Гриня поперхнулся и натянул повод. Сзади немедленно оживился Гнус.

— А я запевалой пойду! У меня голос знаешь какой? Мне под Устьем целая плотина подпевала!

— Тебе, запевала, приплачивать будут, — сказал Бес. — Чтоб замолчал.

— Типун вам всем, — Гриня сплюнул через плечо, и было видно, что ему не до смеху. — Я вашу ночную песню, Кормчий, до смертного часа теперь помнить буду. Этаким хором не серебро собирают, а города берут… Ты дело говори. На что войско держать станешь?

— Для начала твои товарищи поделятся, — сказал я. — Давыд с Борисом. Мы к ним как раз за этим едем, не брагу же пить.

— Поделятся, — Гриня хмыкнул. — Ну, допустим, лари у Бориса глубокие. Только лари, Кормчий, штука конечная. Вычерпаешь, а дальше?

— А дальше будем дело ставить.

— Какое ещё дело?

Вот он и выехал, тот разговор, который я вёл сам с собой уже который день. Ещё в Хлынове, над чертежами колёсных ходов, я его вёл. В мшаре вёл, на лёжках, пока войско спало. Этой ночью, глядя на тёмную теснину, довёл до конца. Война у меня была посчитана давно. Теперь пришло время считать мир.

— А вот смотри, воевода. Ты полвека сидел на самой быстрой воде этой реки и брал с неё что?

— Мыто, знамо.

— Во-от. Ты с воды брал серебро за то, что людям мешаешь. Вода в теснине бьёт, как из жёлоба, даровая сила, считай. Не устаёт, и не просит каши. Ставь на эту струю колесо, и оно тебе будет крутить что скажешь. Первым делом мельницу поставлю. Прикинь сам: идёт купец с зерном на торги. А на торгах что дороже, зерно или мука?

— Мука, знамо… — Гриня начал отвечать и осёкся. Я прямо увидел, как у него за глазами, точь-в-точь как давеча у купца Ермолая, запрыгало. — Погоди. Это что ж. Он к тебе с зерном пришёл, у тебя смолол, дальше мукой повёз…

— И заплатил мне за помол с охотой, потому что сам в прибытке, — кивнул я. — А пока мелется, он у меня в кабаке сидит, кашу ест, брагу пьёт, за ночлег платит, лодью его мои плотники конопатят, тоже не даром. Товар его у меня в амбаре лежит под замком, за склад денежка. Понял, воевода? Мыто брало с прохода и за то купцы вас кляли. Я возьму со стоянки, и купец мне ещё спасибо скажет да соседям отсоветует мимо ходить. Глотка у нас с тобой будет не застава, а постоялый двор на всю реку.

Гриня ехал молча, и борода у него шевелилась, он считал. Зато сзади не выдержал Гнус.

— Кормчий, я ещё раз предлагаю себя в целовальники. У меня и рожа подходящая, сизая.

— Тебя к браге поставить, это как кота к сметане приставить сторожем, — отозвался Бес. — Кабак твой прогорит за седмицу.

— Зато какая седмица будет!

Посмеялись, и тут в разговор неожиданно вступил Гостомысл. Старик до того ехал молча, слушал, а теперь подал коня вперёд.

— Ты, Гриня, думаешь, он только тут этак считает? — сказал он с непонятной гордостью, будто сам всё это придумал. — Ты про волок изяславский слыхал? Ну, где за перевал лодьи таскают, пять ден с разгрузкой, да за кажный пуд плати?

— Кто ж не слыхал. Удавка, а не волок.

— Так вот, рядом с той удавкой, на землях моего Твердислава, уже дорогу строят. Деревянную, из лежней, с воротами на канатах. Лодья на сани встаёт и за пару дней переваливает, не разгружаясь. За пару дней, Гриня! Куда, по-твоему, купец повернёт?

Гриня придержал коня. Он поглядел на Гостомысла, и я даже знал, о чём он думает. Всю жизнь его река была от Яра до стрелки, а тут она вдруг потянулась во все стороны, и везде на ней что-то строилось, крутилось, пилило и мололо.

— Волок свой… — пробормотал он. — Дорога из лежней… Да вы, никак, всю реку перекроить удумали.

— Не перекроить. Запустить, — сказал я. — Она ж стоит, воевода, река твоя. Богатейшая река, а стоит, как мельница без колеса. Все друг с дружки мыто дерут, все друг дружку ловят да продают, и все при этом нищие, кроме перекупов. А работать некому. Вот тебе, кстати, и ещё одно, о чём я думаю, — я помолчал, потому что это была мысль, которую я пока не говорил вслух никому. — Со стрелки мы людей вернём по домам. Так я на дворе сказал, и так будет. Только ты сам прикинь, у скольких из них дома-то есть? Кого семьями брали, целыми дворами, за долги. Кого по второму году в клетях держат, у тех избы давно соседями по брёвнышку растащены. Куда им? Назад в пустую весь, к разорённому очагу, под тех же ловцов?

— Некуда им, — тихо сказал сзади Докука. Он ехал за Гриней и слушал, оказывается, каждое слово. — Я про то же думал, Кормчий. Хоть бы и мою сыскать теперь… куда её? Сестра померла, двор сгнил.

— А вот куда. Ко мне, — сказал я. — Кто захочет, понятно, силой никого тащить не станем. Мельницу кто-то крутить должен? Должен. В кабаке варить, в амбарах считать, лодьи конопатить, лес валить, строить? Везде руки нужны, у меня дела больше, чем людей, и так будет ещё долго. Пусть живут и работают, за харч, за кров и плату, как вольные, потому что вольные и есть. Мне люди нужны живые, воевода. Я ж тебе говорил, я живых беру.

Гриня долго ехал молча. Солнце уже клонилось, лес по сторонам пошёл реже, в просветах заблестели дальние покосы. Наконец старик крякнул и высказал то, что у него, видать, зрело всю дорогу.

— Чудно ты воюешь, Кормчий. Я полвека думал, что война это кто кого перерубит. А у тебя выходит кто кого перестроит… — он покосился на меня. — Одного в толк не возьму. Тебе-то с этого что? Ну, мельницы, ну склады, ну людишки пристроены. Казна, что ли, нужна на войско?

— И казна, — согласился я. — Только казна это мелко, воевода. Ты шире глянь. Что у нас с тобой нынче в руках? Считай. Наверху Твердца с порубежьем, там свой волок строится, мимо изяславского. Посередине Устье с Яром. Теперь Глотка. Это уже не город и не крепость. Это кусок реки, от верховий до стрелки, и кусок жирный. А у жирного куска, сам знаешь, какая судьба. Его приходят отнимать. Все, кому не лень, придут. Изяслав очухается, придёт. Князья какие сговорятся, придут. Хан, про которого ты мне всё поминаешь, тоже когда-никогда соберётся.

— Вот и я про то, — буркнул Гриня.

— А теперь слушай, чем это держат. Тремя вещами. Первое, войско. Не пять сотен, воевода, бери выше. И не ополчение, что от сохи до сечи, а обученное, какое воюет ремеслом, каждый день, как кузнец куёт. Второе, земля за спиной. Сплочённая, сытая, своя, которая войску тыл, а не обуза. Где мужик знает, за что воюют, и сам в стену встанет, коли придётся. И третье, хозяйство, которое войну переварит. Война, воевода, жрёт серебро, как огонь солому. Год войны выдержать, два выдержать, и не разореньем, не поборами, а с мельниц, со складов, с волока, с торга. Вот тогда это бастион. Тогда, кто бы ни пришёл, хоть хан со всей степью, его тут встретят так, что назад он уйдёт без зубов. И другим закажет.

Ехали молча с десяток шагов. Потом Гриня крякнул.

— Ну, положим. Только войско обученное у тебя уже есть, чего ж больше. Да и моя дружина, чай, не лапти, полвека учены, отцами-дедами…

— Как надо, не учены, воевода.