— Спрос военный, — подал голос Гостомысл. — Мы через считанные дни уходим на Стрелку. Сотни мужиков пойдут под сабли и стрелы, чтобы вы здесь могли спокойно пилить лес и ковать сталь. Поэтому всякий, кто войдёт за тын номерного двора, целует крест и даёт роту. Что видел внутри — забыл у порога. Кто вынесет со двора хоть щепку с разметкой, кто пустит за ворота чужака или спьяну своей же бабе на перине проболтается, как устроен вал и пила, — тому суда не будет.

— Вовсе не будет, — подтвердил Молчун, аккуратно выравнивая стопку бересты. — Мои люди возьмут тихо, в ту же ночь. И болтуна, и того, кто слушал. Поутру найдут под яром в воде — пошёл купаться да судорога свела.

В палате повисла тишина. Мельник Михей перекрестился, а Домаш мрачно сплюнул под ноги:

— Гришку Рябого я нынче же сам батогом вдоль хребта огрею и с кузнечной улицы взашей вышибу — пущай за воротами навоз гребёт. А за остальных своих мастеров головой поручусь. Нешто мы дурни, батюшка воевода? Коли ваши парни за нас на Стрелку кровь лить идут, мы что ж — из-за корчмарского трёпа им в спину нож сунем?

— Дерево молчком растёт, — спокойно добавил носатый Векша. — Мои лишнего не сболтнут, воевода. У нас народ смирный, языком тесать не приучен.

— Ну вот и славно, — Щукарь довольно крякнул и повернулся ко мне, прищурив глаз. — Слыхал, Кормчий? Люди понятливые. Мы с твоими чертежами ещё с первого «Плясуна» да с «Нави» секреты держать научились, теперь и устьевских к делу пристегнём. Давай, выкладывай свои художества, пока солнце не село. Поглядим, чего ты там опять для моих старых костей удумал.

Я усмехнулся и одним движением сгрёб в сторону блюда и кружки, освобождая широкую середину столешницы. Волк молча положил передо мной горсть чёрных берёзовых углей из жаровни и кусок белого мела.

— Слушайте внимательно и глядите в оба, — сказал я, наклоняясь над столом. — Потому что я вам сейчас нарисую, как оно должно работать. Но я кормчий, моё дело — корабль и вода. А как собрать эту машину в нашем дереве и в нашем железе, пока мы ходим на Стрелку, чтобы она не развалилась к лешему с третьего удара, — додумывать будем вместе, прямо сейчас. Моей головы тут мало. Мне ваша сметка нужна.

Щукарь первым подвинулся ближе, навалившись локтями на стол, а следом за ним через столешницу подались вперёд и трое устьевских стариков, уставившись на уголёк в моих пальцах.

Уголь с сухим шорохом побежал по светлому дубу столешницы.

Я начал с самого простого — с того, что мельник Михей и плотник Векша знали с малолетства. Круг водяного колеса с лопастями. От него через стену сарая тянется толстое бревно — главный вал.

— Воду сверху на колесо пускаем, по деревянному жёлобу, — пояснил я, прочерчивая стрелку над лопастями. — Так силы втрое больше выйдет, чем если снизу течением крутить. Колесо вертит вал. А в сам вал, вот тут, вбиваем выступы — кулаки. Четыре штуки по кругу, крестом.

Я быстро набросал рядом с валом массивную деревянную балку на стойках — рычаг молота. Короткий его хвост заходил прямо под кулаки вала, а на длинном конце висела башка молота над наковальней.

— Глядите сюда, — я постучал углём по чертежу. — Вал крутится. Кулак набегает сверху, бьёт по короткому хвосту молота и давит его вниз. Нос с башкой взлетает вверх. Потом кулак проворачивается дальше, соскакивает с хвоста — и молот всей своей тяжестью ухает вниз на наковальню. Следом идёт второй кулак, снова давит на хвост, снова поднимает и бросает. Колесо сделало один оборот — молот ударил четыре раза.

За столом стало тихо.

Мельник Михей навис над рисунком, шевеля губами и поводя заскорузлым пальцем по воздуху — прокручивал колесо в уме. Носатый Векша прищурился так, что глаз почти не стало видно. А кузнец Домаш смотрел на угольные линии и медленно багровел от закипающего в нём спора.

— Ладно нарисовано, воевода, — первым нарушил молчание Михей, почесав затылок. — По-мельничному ежели глядеть — вертеться оно будет. Только вот закавыка. На мельнице жёрнов крутится ровно, без рывков. А тут твои кулаки со всего маху бьют в хвост бревну, да ещё и колесо на валу тяжёлое висит. Знаешь, что через полдня станется?

— Говори, — кивнул я. На то я их и собрал.

— Шейка вала, где он в деревянном гнезде крутится, от такой дури и рывков раскалится так, что сперва сало закипит, а к вечеру бревно синим пламенем полыхнёт! — Михей рубил ладонью воздух. — У меня на верхней запруде в позапрошлом годе вал чуть перекосило — дым коромыслом валил, насилу водой отлили! А железную ось в обхват толщиной тебе и сам Сварог не выкует!

Я посмотрел на Щукаря и Векшу.

— Чем лечить будем, мастера?

Векша помолчал, поглаживая сухими пальцами край стола.

— Дерево по дереву под таким боем пускать нельзя, Михей прав, — негромко сказал старшой плотников. — Сгорит. Тут постель каменная надобна. Вырубить из дикого серого камня-кремня гладкую колоду с полукруглым ложем, отшлифовать песком со свинцом до гладкости. А на сам вал в том месте, где он на камень ляжет, набить впотай железные полосы. Железо по гладкому камню, да на свином сале с толчёным углём — скользить будет как по льду.

— И водичку туда пустить, — тут же встрял Щукарь, оживляясь, и ткнул пальцем в мой жёлоб над колесом. — Гляди, Кормчий: просверлить в верхнем ларе отверстие с палец, вставить бузинную али берестяную дудку и пустить тонкую струйку прямо на камень, где вал трётся! Вода сама бежит, железо с камнем студит, и никакого дыма вовек не будет!

Михей крякнул и хлопнул себя по коленям:

— А ведь верно! Камень да вода проточная — век прослужит и не чихнёт!

Я мысленно поставил первую галочку. Подшипник скольжения с водяным охлаждением старики собрали без всяких моих подсказок.

Но Домаш всё ещё хмурился, глядя на рисунок исподлобья.

— С валом вашим да с камнем — то ладно, — прогудел старшой кузнецов, упирая обожжённые кулаки в столешницу. — Вы мне про моё скажите. Вот ты, батюшка воевода, нарисовал на конце бревна башку молота. Чтобы эта махина крицу в лист разгоняла да полосу тянула, в ней весу должно быть пудов восемь, а то и десять! Да под неё наковальня-подушка нужна пудов на пятнадцать, не меньше, иначе твой молот обычную наковальню с третьего удара в землю по самые уши вгонит али пополам расколет!

Я кивнул:

— Всё так, Домаш. Пудов восемь-десять в молоте и должно быть.

— Во-о-от! — Домаш торжествующе поднял толстый палец с белым шрамом. — А теперь скажи мне, Кормчий: КТО и ЧЕМ тебе эту десятипудовую железную глыбу скуёт⁈ Из печи крица выходит кусками! Чтобы десять таких кусков в один монолит сварить, по ним надо бить такой силой, какой ни у четырёх, ни у восьми моих молотобойцев в руках нету! Ручными кувалдами мы только шкуру сверху проварим, а внутри шлак да пустота останутся! И как только твоё водяное колесо этой башкой первый раз об наковальню хрястнет — разлетится она на куски и всю артель в избе положит!

В палате снова повисла тишина. Плотник Векша с мельником переглянулись и притихли — тут начиналась кузнечная наука, в которой Домаш был царём и богом. Даже Волк у стены приоткрыл глаза, с интересом поглядывая на меня: как выкручиваться станешь, Голова?

— Значит, Домаш, чтобы сковать большой молот, нужен большой молот, — сказал я спокойно. — А раз железного у нас пока нет, мы сделаем первый молот по-другому. Из двух частей.

Я взял кусок белого мела и поверх угля начал выводить новую схему.

— Нам не нужна вся башка из чистого железа. Нам нужна тяжесть сверху и твёрдая сталь снизу, где идёт удар. Берём колоду старого морёного дуба — такую, чтоб топор отскакивал. Векша, найдёшь такой кряж?

— В болотной топи под Старым бродом два дуба лежат, ещё дедами моренные, — без раздумий ответил Векша. — Чёрные как кость, в воде как камень тонут.

— Во. Вырезаем из этого дуба массивную бабу. Чтобы добавить ей веса, высверливаем сверху глубокие колодцы и заливаем туда свинец — его у нас в трофеях и на складах у Судимира хватает. Снаружи эту дубовую колоду ты, Домаш, нагорячо стягиваешь толстыми железными обручами в руку шириной, как ступицу колеса, только втрое крепче. Чтоб дерево ни вдоль, ни поперёк треснуть не могло.