— Роман Тимофеевич, вам точно четырнадцать?

— Через полгода будет пятнадцать, — поправил я.

Ну что сказать, это, конечно же, была провокация, но, как ни странно, сработало, и после чаепития Клавдия Петровна ушла к себе переодеваться. После чего мы прогулялись к пруду, на берегу которого, как и у нас, имелась беседка.

Вообще это, можно сказать, стандарт здешних помещичьих усадеб. Разумеется, при соответствующем материальном положении. Ибо по периметру этой территории предстояло построить высокую и прочную ограду, да ещё и наладить охрану, для чего содержать большую свору сторожевых псов.

— И что мне делать? Позировать? Как встать? — спросила она, когда мы подошли к мосткам.

— Просто купайтесь и плескайтесь, как в детстве. Делайте, что хотите, лишь бы вам было весело. Я сам ухвачу нужный момент.

— Но художникам нужно позировать.

— Не мне.

— Не понимаю.

— А вам и не нужно понимать. Для вас главное результат. И вы его получите. Я ведь в этом заинтересован.

— Н-ну, хорошо, — с сомнением произнесла она.

Постояла с минуту в нерешительности, а потом медленно вошла в воду. Оглянулась на меня, и я подал ей знак плыть. Она пожала плечами, встряхнулась и решительно бросилась в воду. Плавать в пеньюаре неудобно, он всё время расходился на груди, то и дело норовя соскользнуть, из-за чего его частенько приходилось поправлять. Или облепливал тело, сковывая движения.

В какой-то момент Островская перестала меня стесняться, встала на дно и двинулась ко мне, загребая руками воду. Полупрозрачная ткань облепила соблазнительные обводы её тела, больше подчёркивая и показывая, чем скрывая. Сказать, что я не мог оторваться от этой картины, это не сказать ничего.

Фрося была прекрасна в своей молодости. Клавдия Петровна хороша и не менее притягательна зрелой красотой. Тем более что я воспринимал её молодой женщиной. Тело-то у меня юношеское, но мозги взрослого мужика. Хотя сдаётся мне, что сейчас они мне напрочь отказывают.

Приблизившись, она со смехом обрушила на меня каскад брызг, отчего я тут же вымок. Хорошо хоть, не спешил открывать этюдник, и бумага с принадлежностями не намокла. Склонившись с мостков, я обрызгал её в ответ.

Сам не знаю, в какой момент оказался в плену опытной женщины, точно знающей, чего она хочет. Вообще-то, я не мальчик, но тут решил не противиться и позволить ей повести. О чём ни разу не пожалел. К слову, я полагал себя довольно искушённым любовником из раскрепощённого двадцать первого века, о чём свидетельствовал опыт с Фросей. Но хозяйка поместья смогла меня приятно удивить…

— Б-боже, Ромочка, это было невероятно. Не ожидала, что ты настолько искушён в любовных играх, — водя пальчиком по моей обнажённой груди, хмыкнула она.

— Вы прекрасны, Клавдия Петровна.

— Ты. И Клава. Боже, мальчик мой, какие между нами могут быть формальности. Но только когда мы одни, — спохватившись, поправилась она.

— Конечно.

— И когда ты намерен начать меня рисовать?

— Сейчас отдышусь, приведу себя в порядок и приступлю. Надеюсь, до темноты мне хватит времени.

— И мне правда не нужно позировать?

— Нет. Всё, что нужно, я увидел. Только прошу тебя, не стой над душой и не мешай. Это отвлекает. При виде тебя я буду думать о чём угодно, только не о работе.

— Хорошо. Я обожду до вечера, — прикусив мне мочку уха, заверила она.

Я устроился прямо в беседке. Прокрутил в голове всё, что видел, выбрал особенно понравившийся мне момент, после чего взялся за карандаш. Работа шла споро. Да и не работа это, а одно сплошное удовольствие. Тем более, когда получилось выйти на недосягаемый прежде уровень. Я хорошо рисовал, но точно знал, что выше головы мне не прыгнуть. И тут вдруг у меня словно второе дыхание открылось…

— Б-боже! Это я⁈ — ошеломлённо выдохнула она, увидев результат.

Ну что сказать, мне удалось выбрать ракурс, подчёркивающий достоинства её фигуры и внешности, сгладив недостатки. Глядя на получившийся у меня рисунок, можно было только хотеть изображённую на нем женщину.

Она долго рассматривала мою работу, не в состоянии оторвать от неё взгляд. Наконец медленно обернулась ко мне с глазами, полными слёз, и потянувшись ко мне, обдала жарким дыханием…

В течение ночи Клавдия ещё не раз брала в руки лист картона, всматривалась в него, после чего с новым жаром набрасывалась на меня. Хорошо хоть, я молод, полон сил и обладаю даром, позволяющим активировать рунное плетение «Терпение», сиречь выносливость. Уж больно горячей и ненасытной оказалась Островская…

— Спасибо, милый. Всё было просто замечательно. И удовольствие, и работа, — когда завтрак подошёл к концу, произнесла Клавдия.

После чего выставила передо мной стопку из пяти золотых червонцев. Оговорённая плата за рисунок. Я ответил ей улыбкой и, подавшись вперёд, подвинул деньги в её сторону.

— Не нужно. Я рад, что смог порадовать тебя.

— Роман Тимофеевич, вы, часом, меня ни с кем не перепутали? — разом похолодела она.

— И в мыслях не было вас обижать, Клавдия Петровна. Я от чистого сердца, — произнёс, сгребая эти проклятые монеты.

— Вы всё испортили. До свидания, милостивый государь.

Она поднялась и, не оборачиваясь, ушла в дом. Идти следом, чтобы объясниться? Э-э-э не-ет. Глупость несусветная. Только хуже сделаю. Поэтому поднялся и направился к конюшне, где должен находиться Елизар. И надеюсь, что лошади уже осёдланы.

Не прошло и пяти минут, как мы оказались за пределами усадьбы, а вскоре покинули и пределы поместья Островской. Вот только ехать домой я не собирался. В конце-концов меня ожидают только к вечеру. Нет мстительней и коварней оскорблённой женщины, и оставлять у себя за спиной такую проблему глупость несусветная.

Мы заехали в рощу и остановились в тени деревьев. Я скинул с себя сюртук, пристроил на коленях этюдник и вновь вооружился карандашом. Уже привычно замер, перебирая перед мысленным взором различные картинки. Наконец поймал зацепившую меня и приступил к работе.

Вообще-то, я думал, что у меня не получится настроиться на нужный лад. Но постепенно любимое дело захватило, дурные мысли выветрились из головы, а на грудь перестало давить чувство вины за нанесённую обиду. Времени было уже четыре часа по полудни, когда я наконец закончил и удовлетворённо потянулся. Теперь можно ехать обратно…

— Что именно вам было не понятно во фразе «барыня не принимает»?

После часового препирательства через дворовых Островская наконец вышла ко мне. Я выложил на журнальный столик рисунок. На нём она была изображена за чаепитием, всё так же красива и желанна, но с соблюдением всех приличий. Правда, в этот момент в её взгляде плясали бесята.

— Вы не сможете показать тот рисунок посторонним. Он слишком личный. Этот же не вызовет кривотолков. Я ведь пробыл у вас в гостях сутки и приезжал сюда с конкретной целью, — пояснил я свои действия.

— И вы не будете извиняться за глупость? — вздёрнула она бровь.

— Слова пусты. За человека должны говорить дела. Я поступил дурно, и мне искренне жаль.

— Когда тебя ждут дома? — отложив рисунок, спросила она.

— К вечеру.

— Ну что же, у нас ещё есть время, чтобы я могла простить тебя…

Поганый

Ч-чёрт, я так лёгкие выплюну! Всё, сейчас добегу до вон того поворота и активирую плетения. Какого вот так над собой издеваться? Я ведь не мазохист, в самом-то деле. И опять контрольная точка позади, и снова назначен новый рубеж, и по-прежнему муть перед глазами, хочется всё бросить к едрёной фене, но в то же время мне это нравится.

Несколько месяцев жизни беспомощным обрубком… Как только вспоминаю об этом, то все эти тяготы кажутся сущей безделицей. Перетерпеть, выдержать, выстоять, дотянуть и не сдаться. Да легко! В смысле тяжко, конечно. Но я сделаю это! Тем более что в этом есть смысл. Мне, пятидесятилетнему мужику, в учебном центре тоже приходилось несладко, но я понимал, что лучше слить бочку пота там, чем пару литров крови на поле боя. И сейчас ничего не изменилось.