Дейл наклонился к уху Карла, и его голос, негромкий и участливый, долетел до стоявших ближе:

— Тише, тише. Не дёргайся, хуже будет. Я ведь могу отпустить, а могу и сломать, мне без разницы.

Марта стояла у дальнего стола, прижав ладони ко рту. Алая лента на запястье потемнела от пота. Её глаза были широко открыты, зрачки расширены, и она смотрела на Дейла, склонившегося над Карлом, с выражением, в котором ужас мешался с чем-то ещё, с запоздалым, мучительным осознанием.

Я сидел в доме Борга, за столом, накрытым к ужину. Хельга расстаралась: глиняные миски наполняли горячее жаркое, свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями, крынка молока, укрытая полотенцем, и яблочный пирог, от которого тянуло корицей и мёдом на всю комнату.

Хельга пригласила меня на ужин через Борга, и тот передал приглашение с такой неловкой мимикой, будто произносил что-то запретное.

«Хельга просила зайти, если время есть. К ужину. Сказала, пирог испечёт».

По тому, как он отводил глаза и почёсывал подбородок, было ясно: приглашение исходило от них обоих, но Борг скорее бы признался в любви к кружевам, чем произнёс это вслух.

Я понимал, зачем она это делала. Хельга видела, как Борг менялся рядом со мной. Охотник, который ещё недавно гнил в собственном доме, обложившись пустыми бутылками, теперь стругал новые ставни, чинил забор, учил стрелять из лука и ходил на совместные охоты.

Хельга связывала это с моим появлением, и она была права, хотя заслуга принадлежала, скорее, Боргу, который нашёл в себе силы подняться, когда его ткнули носом в бадью с ледяной водой.

Для Хельги я был кем-то вроде счастливой приметы: человеком, рядом с которым мужчина, ставший ей дорог, возвращался к жизни. Она выражала благодарность единственным доступным ей способом: кормила.

Борг сидел напротив, расправившись с первой порцией и принявшись за вторую. Его лицо было спокойным, расслабленным, и когда Хельга наклонилась подлить ему молока, он коснулся её руки пальцами, мимолётно, легко, почти незаметно, и она улыбнулась, опустив глаза к крынке.

Я ел молча, наслаждаясь едой и покоем. Тепло от печки разливалось по комнате, запах яблок и корицы мешался с дымком берёзовых дров, и в этом доме, где раньше воняло перегаром и кислой бедой, теперь пахло жизнью.

Борг рассказывал о том, как вчера выследил лису, которая повадилась таскать кур у соседа, и как пришлось поставить силок с серебрянкой вдоль, только без потока маны, потому что рядом с деревней та была слишком слабой, и вместо неё он использовал куриные шкурки, размазанные по тропке. Лиса попалась к утру, Борг отнёс её за версту от деревни и выпустил, а соседу посоветовал починить забор вокруг курятника, потому что дыра в нём была такой, что в неё пролез бы медведь, не то что лиса.

Хельга смеялась, подперев щёку ладонью. Борг ворчал, что смешного тут мало, и продолжал рассказывать с удовольствием, которое он даже не пытался скрыть.

Я доедал пирог, когда с улицы донёсся шум.

Сначала далёкий, приглушённый, похожий на обычную возню в таверне, которая была совсем недалеко. Такая бывала по вечерам, когда мужики вваливались после работы и делили скамейки и кружки. Потом громче, резче, и в общем гуле прорезался звук, который заставил меня отставить миску.

Надрывный и болезненный крик.

Борг поднял голову от тарелки. Хельга замерла с ковшиком в руке. Мы переглянулись.

Я встал, отодвинув табурет, и шагнул к двери.

Вечерний воздух ударил в лицо холодом и запахом дыма из печных труб. Улица была тёмной, освещённой только жёлтыми прямоугольниками окон и далёким рунным фонарём над входом в таверну. Оттуда, от таверны, катился шум, голоса, топот, скрежет мебели, и над всем этим стоял крик, протяжный, задавленный, переходящий в хрип.

Я двинулся по улице быстрым шагом, и Борг шагнул следом, я слышал тяжёлую поступь за спиной.

Расстояние до таверны — полторы сотни шагов, я покрыл за полминуты. Дверь таверны распахнута настежь, внутри горели масляные лампы, оранжевые отсветы плясали на лицах людей, столпившихся у стен полукругом, сбитых в стадо испугом.

Я шагнул через порог.

Картина развернулась передо мной целиком, как со страниц дурной хроники.

Карл, сын кузнеца Фрама, стоял на коленях у опрокинутого стола. Правая рука была заведена за спину, вывернута в локте под углом, от которого сустав побелел, а кожа натянулась до блеска. Его лицо было искажено болью, мокрое от пота, рот раскрыт в хрипе, который уже перестал быть криком, выродившись в сиплое, прерывистое стенание.

Над ним стоял Дейл. Тёмные волосы молодого авантюриста упали на лоб, скулы заострились от усилия и удовольствия, пальцы давили на заломленное запястье Карла, медленно, с контролем, который выдавал человека, умеющего причинять боль дозированно. На его губах застыла полуулыбка, расслабленная и внимательная, как у мальчишки, отрывающего крылья стрекозе. Он наслаждался этой ситуацией.

Коул стоял в трёх шагах правее, лицом к залу, и его вытянутая ладонь держала преграду, невидимую стену, разящую густой маной, за которой топтались Томас и Пауль, дёргаясь вперёд и отскакивая, как мухи от стекла. Воздух вокруг ладони Коула рябил мелкой дрожью, и каждый толчок парней гасился мягким упругим сопротивлением, отбрасывая их на полшага назад.

Толпа стояла по стенам, и никто не двигался с места. Грюн за стойкой побелел. Олаф сидел в своём углу, впившись пальцами в край стола, его глаза горели бессильной злобой. Три женщины, зашедшие за хлебом к Грюну, прижимались к дальней стене, закрывая рты ладонями.

В моей груди сжалась тугая, и до боли знакомая пружина.

Тело подобралось, мышцы натянулись, вес перетёк на переднюю ногу. Кулаки сжались и разжались, проверяя хватку. Глаза обежали зал, фиксируя позиции: Дейл слева, Коул справа, толпа по стенам, Карл на полу, двое парней за барьером. Расстояние до Дейла — четыре шага. До Коула — шесть. Барьер не очень сильный, Ученик, точно не больше. Из того, что я уже мог понять, питается концентрацией мага, стоит, пока он держит руку и внимание.

Молниеносный Шаг сорвал меня с порога. Мир сплющился в электрическую полосу, лица, столы, лампы слились в размытую ленту, и когда зрение вернулось, я стоял за спиной Коула, в полуметре от его затылка. Блондин ещё держал ладонь вытянутой, каменная стена ещё перегораживала проход перед Томасом и Паулем, его глаза ещё были направлены вперёд, на местных парней.

Лоза выстрелила из левой ладони серебристо-зелёной плетью, обвилась вокруг вытянутого запястья Коула и рванула вниз, заламывая руку к полу. Стена рассыпалась в пыль, как сухой песчаник, и Томас с Паулем, упиравшиеся в каменную преграду, по инерции качнулись вперёд, но я уже не смотрел на них.

Коул дёрнулся, рот раскрылся для крика, левая рука метнулась к поясу, пальцы сложились в жест, мана сгустилась между ними — земля под ногами дрогнула, готовая ответить на призыв. Быстрый, тренированный рефлекс, вбитый гильдейской школой.

Каменная Плоть загудела на правом кулаке, окаменевшие костяшки вошли Коулу под рёбра с глухим ударом, от которого его тело сложилось пополам, выплёвывая воздух вместе со слюной. Заклинание смялось на полпути, пальцы разжались, мана рассеялась, и Коул рухнул на колени, обхватив живот руками, хрипя, как рыба на берегу.

Лоза отпустила его запястье и втянулась обратно в ладонь.

Дейл среагировал быстро. Его пальцы разжались на руке Карла, бросив парня на пол, и тело авантюриста развернулось ко мне, центр тяжести опустился, правая рука метнулась к ножу на поясе. Движения были текучими, отработанными, и я видел в них ту же школу, что у лучника в лесу, когда тот перехватывал кинжал обратным хватом.

Клинок покинул ножны.

Молниеносный Шаг выбросил меня на два метра влево, прямо в мёртвую зону Дейла, туда, где нож в правой руке терял угол атаки. Не зря же я столько тренировался в его применении. Мой локоть, усиленный Каменной Плотью, врезался авантюристу в солнечное сплетение с полного разворота корпуса.