Взгляд его скользнул мне на грудь и зацепился за печать.

— А это что за чертовщина? — Он мотнул подбородком на глаз, оттиснутый на металле.

Я не ответил.

— Не хочешь говорить. — Он усмехнулся невесело. — Стало быть, готов драться. Я бы тебя достал, парень, ты не думай. Даже такого, чадящего огнём. Но…

Он снова опустил взгляд к затихающему бою у воды, и договаривать не стал сразу. Клинок в его руке медленно опустился остриём к камню.

— Я ведь всего лишь наёмник, — сказал он погодя. — Да, при дворе. Да, с поручением от самого командора. Но наёмник. И шкурой своей ради пустого дела рисковать отвык давно. — Он сплюнул под ноги. — А дело нынче пустое. Ты прав. Кончено оно.

Я стоял и смотрел на него, и в груди отпускало. Не потому, что я поверил ему на слово, а потому, что видел, как в человеке гаснет злость. Она у него была не глубокая, эта злость. Наносная скорее, от досады.

— Пойдёшь к нам? — вдруг спросил он, и глянул на меня с прищуром торговца. — Такому, как ты, отрежу большое жалованье. Не поскуплюсь.

— Какое жалованье? — сказал я. — Ты ж сам сказал, что место при дворе потеряешь.

— Место потеряю. — Он повёл плечом. — А заказы и людей своих при себе оставлю. Такие, как я, при дворах не держатся, парень, мы кормимся с других рук. Работа для доброго меча всегда сыщется, было бы кому платить.

— Нет, — сказал я. — Хватит с меня всего этого. По горло сыт.

Он посмотрел на меня долго и внимательно. Что-то в этом взгляде поменялось, стало острее.

— Кузнец, — проговорил он. — Шрамы у тебя приметные. На руках. Такие от окалины бывают да от горна.

Я не ответил и на это.

Он сплюнул ещё раз и выругался сквозь зубы, с той злостью, за которой стоит бессилие. Будто бы всё складывалось так, что и убить меня незачем, и уйти с пустыми руками поперёк горла. Он ещё раз глянул вниз, на спящую тушу и по лицу его прошла тень.

— Двадцать лет службы, — сказал он тихо. — А спалилось всё об одного кузнеца.

Потом он выпрямился, убрал клинок за спину одним движением, и голос его снова сделался ровным.

— Вздумаешь идти следом, — сказал он, — второго разговора не будет. Сейчас ты еле на ногах стоишь, я вижу насквозь. Догонишь меня — прикончу без всякой досады, просто по делу. Так что подумай хорошенько, прежде чем глупить.

Я и не думал за ним идти. Ввязываться сейчас в драку было безумием, пустым риском ради ничего, и это понимали мы оба. Я лишь коротко кивнул, показывая, что услышал.

Он отступил к краю хребта, ещё раз глянул на меня через плечо, будто запоминая, и прыгнул в серую пелену, где обрывался склон. Пыль поглотила его почти сразу.

Я стоял ещё немного.

Воздух был густой, с привкусом серы, оседавшей на языке. Небо над той стороной, где вышел Сольфар, всё ещё держало болезненный жёлтый оттенок, и рассвет пробивался сквозь него мутными полосами. Пыль висела вокруг неподвижно, ей некуда было спешить, как и мне.

Потом ноги подкосились сами, и я опустился на ближайший камень. Локти на колени, голова вниз. Тело гудело изнутри незнакомой силой и одновременно было выпито до капли. Я сидел и слушал, как затихает всё вокруг и как оседает пыль.

Брок, подумал я вяло. Как там Брок. Взяли они ядро или нет. Если взяли, если довели до места и заперли под замок, тогда всё это чего-то стоило, тогда можно выдохнуть и не раньше. А пока я этого не знаю, выдыхать рано.

Мысль о Броке пришла и ушла, а на её место поднялась другая — мутная.

Вот же чёрт. Ведь хотел уйти. Сидел в кабинете старика, слушал про гниль в Совете, про преемничество, про берег внутри, и хотел отказаться, взять свои сто пятнадцать золотых и уйти на все четыре стороны с Эйрой и Ульфом. А потом Иль-Примо взял меня в оборот, ловко, по-стариковски, и в тот миг я и вправду чувствовал, что это зов. Что это моё, живое и насущное, что от такого не бегают. Верил в это всем нутром.

А сейчас, когда дело сделано, когда зверь спит и остров пока цел, я не чувствую ничего. Ни гордости, ни правоты. Только спину ломит да спать хочется так, что впору лечь прямо здесь.

И ещё хочется поглядеть на Алекса новыми глазами.

Я вспомнил рыжие волосы и голубые строки, что висели над ним в том застывшем мгновении. Пять лет. Пять лет он был рядом, штопал мне каналы, ворчал, приносил отвары, и всё это время у него было то же, что и у меня? Или нет?

Может, я ошибся, подумал я устало. Может, всё-таки ошибся, когда остался.

Я сидел на камне, смотрел, как дышит внизу спящий бог, и не знал ответа.

[ВНИМАНИЕ: зафиксировано критическое истощение после прорыва.]

[Закалка Тела завершена. Перестройка тканей продолжается.]

[Текущий резерв Ци: 7%.]

[Регенерация активна. Расчётное время первичного восстановления: 6 часов.]

[Рекомендация: покой, вода, пища с высокой энергетической плотностью.]

Строки развернулись перед глазами, подержались и поблекли. Я проводил их мутным взглядом, не сразу поняв, что именно прочитал.

Можно было остаться здесь. Камень подо мной ещё хранил тепло, серный ветер понемногу разгонял пыль, Сольфар лежал в долине и дышал. Место для сна выходило скверное, хотя тело уже соглашалось на любое. Я прикрыл глаза, опустил голову и на несколько мгновений провалился куда-то глубже тишины.

Перед внутренним взглядом возник склон у седловины.

Пьетро с побелевшими пальцами на рукояти. Хаген, у которого огонь полз по предплечьям. Орсо с тёмным болтом Алекса за спиной. Ренцо, Нико, Вигго, Гвин. Люди, которых я выбрал несколько часов назад, назвал Калёными и повёл за собой. Они остались в пыли среди засадных, когда я ушёл к Сольфару.

Я открыл глаза.

Что там случилось после моего ухода? Кто выжил? Кого придавило камнями? Кто получил клинок в спину, пока командир охотников кричал про засаду и разыгрывал удивление?

В груди шевельнулась тяжёлая вина. Я сам потащил их на склон. Объявил, что они нужны острову, дал им имя, поставил рядом с собой. Когда пришла настоящая беда, я рванул прочь, оставив их в чужой драке.

— Другого выхода не было, идиот, — проговорил я вслух.

Голос прозвучал сипло. Серная пыль ободрала горло, язык распух и едва ворочался. Я поднял голову, посмотрел на Сольфара, словно зверь мог подтвердить мои слова. Он дышал спокойно. Под пластинами текла Ци, грудное сплетение держало ровный ритм. Если бы я остался у седловины, сейчас этот Лорд крушил бы Ферро-Акудо. Калёные погибли бы вместе с остальными, а следом пришла бы очередь Ржавых Деревень и кораблей в проливе.

От этой мысли легче не стало.

Я упёрся ладонями в колени и поднялся. С первой попытки вышло плохо: перед глазами потемнело, ноги подогнулись, пришлось сесть обратно. Вторая попытка далась чуть лучше. Я постоял, пережидая головокружение, и направился вдоль хребта, высматривая путь к седловине.

Использовать Ци я не хотел. Семь процентов резерва следовало приберечь. Где-то рядом оставался альдорийский командир, а внизу могли бродить его люди. Тело восьмой ступени позволяло идти даже после такой нагрузки, хотя каждый шаг отзывался болью в перестроенных костях. Внутри них словно медленно застывала раскалённая порода. Суставы двигались туго, мышцы тянуло, а под кожей время от времени пробегал жар.

Спуск нашёлся дальше по гребню. Узкая тропка огибала обрыв и уходила к россыпи чёрных камней. Я пошёл по ней, придерживаясь рукой за камень. Пыль забилась в щели породы, покрыла серым налётом редкие кусты и лежала на земле мягким слоем. Следов здесь было мало. Один человек прошёл недавно широкими прыжками, оставив глубокие вмятины на осыпи. Видимо, этот тот самый командир ушёл этим путём, потом свернул вниз.

Я продолжал двигаться своим шагом. Иногда останавливался, чтобы переждать слабость. Один раз сел у расколотого валуна и едва не уснул, уронив подбородок на грудь. Пришлось ударить себя ладонью по щеке. Боли я почти не почувствовал, зато голова прояснилась.

До главной тропы добирался около получаса. За это время туман внизу стал гуще. Жёлтая взвесь заполняла ложбины, клубилась у камней и текла по склону тяжёлыми пластами. Ветер рвал её сверху, открывая отдельные участки тропы, а через несколько мгновений всё снова скрывалось.