Возле нашей комнаты Эйра остановилась и положила ладонь на ключ.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что не давишь с расспросами.

— Ты сама решишь, когда захочешь сказать.

Она посмотрела на меня и снова кивнула. Больше мы в коридоре ничего не сказали.

В комнате было прохладно. Я закрыл ставни, снял рубаху и сложил одежду на табурет. Эйра убрала бумагу в сундук под свои вещи, быстро разделась и легла первой, отвернувшись к стене. Я погасил лампу, устроился рядом и долго смотрел в её спину, различая в темноте светлую полосу волос на подушке. Через несколько минут она повернулась, нашла мою ладонь и провела большим пальцем по огрубевшей коже у основания пальцев. Прикосновение длилось недолго. Эйра закрыла глаза, отпустила руку и снова отвернулась к стене.

Я лежал рядом, слушая её дыхание, пока оно не стало ровнее.

Гвидо Ланцо чистил перстни каждый вечер, хотя слуга и без того протирал их перед первым заседанием Совета. Для этой работы у старшины имелась мягкая ткань, пропитанная маслом с терпким запахом, и маленькая костяная палочка, которой удобно было вычищать тёмный налёт возле оправы. В кабинете горели две свечи. Их свет ложился на раскрытую книгу прошений, задерживался на серебряной чернильнице и тускло отражался в оконном стекле, за которым Верхние улицы Пояса давно стихли. Человек с гербовой сумкой стоял возле двери и ждал, сцепив руки на животе. Сумка висела у него на широком ремне, печать Дома Цехов была прикрыта клапаном.

— В Приказную Избу пришёл до полудня, — докладывал он. — С ним были пепельный калека и большой простак. Писарь Аврелий поднял зимнюю книгу, затем книгу отсутствующих. Пришлый получил выписку с печатью, где сказано, что запись о погребении Виго отсутствует. После погоста они вернулись в Пояс и направились во двор мастерицы Гримм. Там пробыли около двадцати минут.

Ланцо провёл тканью по перстню с зелёным камнем и посмотрел, как по оправе пробежал узкий отблеск.

— О чём говорили у Гримм?

— Слышать со двора нельзя было. Северянин показывал ей бумагу. Потом они стояли возле верстака. Гримм говорила долго.

— Значит, рассказала про право присмотра.

Человек с сумкой склонил голову.

— Видимо, так.

Ланцо положил перстень на белый платок и взял следующий. Раздражение выражалось только в том, что костяная палочка дважды прошла по уже очищенной выемке.

Пришлый мастер обладал редкой силой и ещё более редкой уверенностью, однако сила внутри Старой Стены жила под присмотром Серого Дома, а уверенность быстро вязла в книгах присутствия. Ланцо пережил троих глав Совета Старшин, видел королевские указы, которые приходили с тяжёлыми печатями и через год исчезали в архиве, наблюдал за мастерами, обещавшими перевернуть ремесло, после чего те годами ждали разрешения перенести горн из одного двора в другой. Кай мог разбить кулаком каменную стену. Стена после этого становилась заботой каменщиков, а разбитый камень заносили в счёт нарушителю.

С делом Виго всё складывалось иначе. Оно спокойно лежало между книгами, продолжая расти в пользу цеха, и до нынешней недели никого особенно не занимало. Конец лета должен был закрыть возражение. Потом приказная изба дала бы положенную выписку, Совет внёс бы двор в имущество Дома Цехов, и мастерская с лучшим горном дальнего Ряда перешла бы туда, где ей давно следовало находиться. Северянин принёс движение в воду, которая пять месяцев оставалась гладкой.

Ланцо убрал перстень, налил себе вина из узкого кувшина и выпил половину кубка. Затем поднялся и подошёл к окну. Внизу прошёл ночной сторож, ударил колотушкой и скрылся под аркой. Человек с сумкой продолжал ждать.

Месяц теперь выглядел слишком долгим сроком. Кай уже нашёл Аврелия, дошёл до Гримм и наверняка отправится в Заречье. Там он станет расспрашивать менял, а золото развязывает людям языки быстрее угроз. В деле имелась короткая дорога, предусмотренная тем же городским уложением, которое сохраняло двор за живым должником.

Ланцо повернулся от окна.

— Нам нужны две подписи.

Человек с гербовой сумкой чуть наклонил голову.

— Свидетельство мастеров с клеймом?

— Именно. Двое уважаемых людей подтверждают смерть Виго под свою ответственность. Погостный срок закрывается в тот же день. Возражение держателя теряет основание после внесения записи.

— Мастера друг за друга стоят, почтенный старшина. Вы сами знаете, что зимой мы уже обходили Ряд. Одни отказались сразу. Другие неделю не появлялись во дворах, пока посыльные ходили к ним ежедневно. Тобиас Мех сослался на отсутствие тела и выставил человека за ворота. Клещ вернул лист чистым и велел больше к нему с этим не приходить.

Ланцо вернулся к столу и сел. Зимняя попытка действительно закончилась скверно. Виго к тому времени исчез совсем недавно, соседи ещё помнили звук его молота, и предложение поставить имя под свидетельством вызывало слишком много разговоров. Старые мастера умели цепляться друг за друга, особенно когда опасность проходила рядом и пока не касалась их собственного двора.

— Крепин тогда не отказался, — произнёс Ланцо.

Человек с сумкой поднял глаза.

— Он испугался.

— Страх податливее упрямства.

Крепин сидел перед посланником в том самом фартуке, в котором ковал сорок лет, мял край кожи и повторял, что собственными глазами смерти Виго не видел. От прямого отказа старик уклонился. Подпись тоже не поставил. После разговора ему напомнили о задолженности по двум квартальным взносам и о подмастерье, которого он держал сверх записанного числа. Через день во двор пришёл оценщик, осмотрел кровлю и составил длинный лист нарушений. Крепин всё понял, уплатил недостающее и с тех пор при имени Виго начинал смотреть по сторонам.

Предупреждение удержало его в молчании. Теперь пришлый северянин вытащил старика на ремесленной площади из-под чужой клеветы, и благодарность могла оказаться крепче прежнего страха.

— Что прикажете делать? — спросил человек с сумкой.

Ланцо сцепил пальцы перед подбородком. На правой руке оставалось два перстня, ещё не очищенных, и тёмные следы масла блестели возле ногтей.

— Крепин чувствует возраст каждой костью. Он знает, сколько ему осталось у горна, и потому цепляется за двор, за учеников, за имя, которое перейдёт внукам. Пришлый помог ему на площади, отчего старик мог вообразить, будто рядом появилась опора. Такое воображение проходит после спокойного разговора. Крепин слаб нутром. В конце концов он подчинится.

— Зайти к нему ещё раз?

— Завтра утром. Без шума. Сядете у него во дворе, выпьете отвар, похвалите работу мальчишек. Потом напомните, сколько лет Дом Цехов терпел его просрочки и сколько раз закрывал глаза на лишние руки у мехов. Спросите о внуке, которого собираются отдавать к бондарю. Хорошему мальчику потребуется место в цехе, а места всегда получают семьи, сохранившие уважение к общему порядку.

Человек с сумкой слушал неподвижно.

— И про двор? — уточнил он.

Гвидо взял ткань и снова провёл ею по перстню с зелёным камнем.

— Двор у Крепина держится на цеховом дозволении и на исправных книгах. Право присмотра существует в обе стороны. Дом бережёт мастера, пока мастер бережёт Дом. Скажите это мягко. Старики плохо переносят грубость и превосходно понимают заботу, когда её выражают вовремя.

— А вторая подпись?

Ланцо посмотрел на чистый блеск камня, надел перстень и повернул руку к свету.

— Получим первую, и вторая найдётся. Люди охотнее идут следом, когда видят впереди знакомое имя.

Человек с гербовой сумкой поклонился и вышел. За дверью стихли шаги. Ланцо остался один, закрыл книгу прошений и положил ладонь на переплёт, под которым лежала запись о северном мастере из Верхнего списка.

До конца лета оставался месяц.

Теперь месяц им уже не требовался.

Эйра поднялась задолго до первого боя Часов, и, когда я открыл глаза, она уже стояла у окна полностью одетая, затягивая широкий кожаный пояс поверх рабочей рубахи. Ставни были приоткрыты, между ними лежала полоска предрассветного света, на фоне которой её пальцы двигались уверенно и привычно: поправили пряжку, проверили ножны короткого ножа, прошлись по собранным волосам и заново затянули шнурок, удерживающий светлую связку на затылке. Затем Эйра села на табурет, подтянула к себе сапоги и принялась за шнуровку. Я лежал под одеялом и смотрел, чувствуя между нами ту самую вчерашнюю гладкую вежливость, как поверхность хорошо выведенной пластины, под которой глаз уже ничего различить не может. Она заметила мой взгляд, замерла с ремешком в пальцах, едва улыбнулась и закончила затягивать узел.