На перекрёстке возле лавки, где продавали жаровые чаши и тигли, Алекс вдруг схватил меня за рукав.

— Сошлось!

Я остановился так резко, что Ульф едва не налетел сзади. Пых высунулся из-за его ворота и возмущённо треснул.

— Что сошлось?

Алекс уже смотрел мимо меня, в сторону ряда толстостенных горшков, выставленных возле двери. Каждый сосуд имел двойную стенку и широкое плоское днище, способное долго держать жар.

— Состав аптекаря с Гончарного склона. Загущённая вытяжка с толчёной раковиной. Я сперва принял слова о жаростойкой пропитке буквально и решил, что заказ связан с печными сосудами. Такая густота там мешает: слой сохнет долго, на сильном огне поверхность трескается по краям, а раковина удерживает тепло возле стенки. Но на самом деле этот состав кладут на жаровые горшки для больных, когда очаг в комнате топить нельзя. Сосуд нагревают возле печи, обмазывают составом и ставят под кровать либо к ногам. Тепло держится почти до утра.

— При какой болезни это делают?

— При угасании грудного жара, — ответил Алекс, глядя на горшки. — Человек дышит мелко, мёрзнет даже летом, кожа возле рёбер становится серой, а обычный огонь сушит лёгкие и вызывает кровавый кашель. Жаровой сосуд греет медленно, вытяжка смягчает поток, раковина распределяет его по стенкам. Такой больной способен жить месяцами, если рядом есть человек, который меняет горшки вовремя.

Ульф нахмурился.

— Алекс думает, что Виго болеет?

— Возможно, — сказал Алекс. — Либо болеть может Берта. Состав мог уйти совсем другому человеку. Связь всё же выглядит крепче прежней: заказ пришёл от мастера с той стороны Морры, где скрывается женщина, купившая долг Виго и бросившая собственное ремесло. Если рядом с ней лежит больной, которому каждый день нужны жаровые горшки, она станет искать дешёвое тепло возле плавилен.

— Вернуться к аптекарю и спросить покупателя можно будет завтра, — произнёс я. — Сейчас до Гончарного склона далеко. Пойдём дальше.

Мы миновали лавку, однако возле боковой стены я заметил невысокий медный бачок с недавно заменённой трубкой. Заклёпки ещё сохраняли светлые края, окалина вокруг шва лежала свежим кольцом. Я попросил хозяина позволить взглянуть и провёл пальцем по головкам. Короткий замах, два касания, подставка снизу. Рука стала слабее, шаг местами уходил на толщину ногтя, однако почерк сохранился.

— Кто чинил? — спросил я лавочника.

Тот оглядел меня с подозрением, вытер ладони о замасленный передник и кивнул за Вал.

— Женщина приходила три дня назад. Имени не сказала. Взяла плату угольным ломом и тридцатью медяками, трубку поставила за час. Ушла к малым плавильням.

Свежий шов вытянулся перед нами ясной стрелкой.

За Земляным Валом город расползался по сырой земле без улиц и порядка. Дома стояли возле складов, навесы примыкали к плавильням, между штабелями древесного угля вились узкие проходы, а над районом висел дым. Малые печи работали на дешёвом топливе и чадили сквозь низкие трубы; возле топок сушилась одежда, в пристройках спали подёнщики, в сараях чинили всё, что приносило несколько медяков к вечеру. Бумаги здесь спрашивать было некому. Человек, умеющий загнуть трубу за меру угля, получал работу быстрее человека с клеймом.

Сумерки уже ложились между постройками. Свет топок выхватывал из темноты мокрые стены, лица рабочих и блестящие края металлических листов. Мы спрашивали Берту возле угольного склада, потом у женщины, продававшей горячую похлёбку из большого котла. В первом месте хозяин долго изучал мою бирку и посоветовал вернуться за Вал, во втором женщина узнала имя, однако тут же заявила, что память у неё требует отдельной платы. Два медяка принесли рассказ о Берте, жившей у старой лесопилки десять лет назад, и дальнейший путь снова растворился среди дыма.

Дом, возле которого мы остановились, был сложен из сырого кирпича и обшит снаружи разномастными листами железа, прибитыми к балкам. Кровля просела над входом, возле стены лежала гора обрезков труб, а за домом горела плавильная печь, придавая окнам багровый свет. Под навесом сидел пожилой человек и правил рашпилем край медной муфты. Алекс прислонился плечом к столбу, втянул дымный воздух и устало провёл ладонью по лицу.

— Дело гиблое, — сказал он. — Район тянется вдоль Вала ещё на полверсты, в каждом проходе живёт десяток людей, которые умеют исчезать при одном вопросе. До ночи осталось совсем мало.

— Имя у нас уже есть, внешность тоже. Мы близко.

— Твоя вера начинает пугать меня сильнее цехового устава.

— Ещё несколько вопросов.

Пожилой работник под навесом поднял голову. Я поздоровался и спросил, знает ли он Берту-клепальщицу со шрамом возле правой брови. Рашпиль остановился. Мужчина посмотрел на Алекса, потом на Ульфа, затем заметил Пыха и нахмурился.

— По какому делу ищете?

— Срочному. Она держит долговую бумагу оружейника Виго, сам мастер, вероятно, скрывается вместе с ней. Дом Цехов собирается провести его умершим до конца седмицы. Мы хотим помочь обоим и остановить запись.

Мужчина опустил муфту на колено. Пальцы сжались на рукояти рашпиля, взгляд ушёл за наши спины, к проходу между штабелями угля.

— Кто вам всё это рассказал?

— Собрали по частям. Имя дала работа. Остальное вывели через людей Заречья и погостные книги. Найдём её в любом случае, только времени уйдёт больше, а у Виго этого времени может уже не быть.

Он помял губами, ещё раз посмотрел в проход и тяжело поднялся.

— Ладно. Раз уж столько знаете, всё равно докопаетесь. Берта сейчас…

— Иди в дом, Мартен, — раздался из темноты низкий женский голос. — Сама я.

Мужчина вздрогнул и развернулся. Мы посмотрели туда же.

В проходе между штабелями угля стояла фигура в тёмном плаще. Капюшон был опущен, и багровый свет плавильной топки падал на смуглое лицо, раннюю седину в тёмных волосах и белый шрам у правой брови. Женщина держала в правой руке короткое зубило, левая ладонь лежала возле пояса; плечи были крепкими, осанка сохраняла ту самую посадку мастера, который годами работал снизу вверх и подпирал лист левой рукой.

На этот раз она осталась на месте.

Берта перевела взгляд с меня на Алекса, задержалась на Ульфе и Пыхе, затем чуть подняла зубило.

— Ну, — произнесла она. — Дошли всё-таки. Чего вам от него надо?

Никто не двинулся.

Плавильная печь за домом гудела ровно, с глубоким дыханием, и багровый свет проходил между штабелями угля, ложился на мокрую землю, цеплялся за края трубных обрезков возле стены и добирался до Берты рваными бликами, отчего зубило в её руке то вспыхивало, то снова становилось чёрным. Ступени Закалки я за ней не почувствовал, хотя в такой мешанине жара, дыма и людских следов вполне мог пропустить самую первую, едва сформировавшуюся, зато ремесло читалось сразу: корпус чуть подан вперёд, правый локоть свободен, левая ладонь держится возле пояса, словно там привычно лежит подбой, и само зубило она сжимала глубоко усадив рукоять в ладонь, как человек, который работал этим инструментом много лет, срывал кожу до крови, заматывал пальцы тряпицей и продолжал бить, пока шов не закрывался.

Ци шевельнулась во мне привычным кругом и тут же осталась под кожей. Давить здесь было нельзя, да и драться, собственно, было не с кем и незачем: передо мной стояла отчаявшаяся женщина, которая очень старалась казаться опасной, явно понимала разницу между нами и всё равно сделала один короткий шаг вперёд, заслонив собой проход к дому. Страх выдавал её дыханием, слишком частым для человека, державшего зубило столь спокойно, а ещё плечом, которое приподнялось после моего взгляда и так и осталось наверху. Ну что ты собиралась делать, Берта? Ударить меня в грудь? В горло? Или просто выиграть несколько мгновений, пока тот, кто лежит внутри, успеет сделать… что именно?

Алекс бросил на меня быстрый взгляд и остался возле столба, сложив руки на груди; его лицо выглядело усталым после целого дня в Заречье, однако глаза внимательно следили за женщиной и дверью дома. Ульф держался позади, прижимая Пыха к груди, и огненная мышь выглядывала между его пальцами, вытянув усы к запаху топки.