— Сам толком не знаю, — произнёс он растерянно. — Просто подумал о том, что будет дальше.

Я придвинулся ближе. Алекс поднял голову, и в его взгляде впервые появилось чувство, которое прежде рядом с ним почти не встречалось: страх перед будущим, успевшим приобрести желанные очертания. Мы пришли сюда ради Сердца Владыки и человека, который собирался втянуть его силу в свои меридианы. Алекс говорил о короле тем голосом, каким поминал всадников, уничтоживших Край Пены. Вся наша дорога упиралась в Теодорика. Теперь столица дала Алексу возможность представить собственный двор, покупателей, полки с составами, людей, которые станут приходить к нему по имени. После королевского обряда или его смерти — всё это могло исчезнуть вместе с нами.

Алекс спрятал глаза, словно его уличили в слабости.

Я снова глянул на Ульфа. Он был своим до глубины, слышал настроение лучше многих умников и принимал чужую боль целиком, только разговор о короле, мести и жизни после неё требовал другого часа.

— Эй, — тихо сказал я Алексу. — Пока об этом не думай.

Лекарь продолжал смотреть в стол.

— Легко сказать.

— Всё равно пока не думай. До этого дня нам ещё нужно добраться. Когда доберёмся, решим, что делать после.

Он медленно кивнул и тяжело поднял голову.

Ульф перестал шептаться с Пыхом и посмотрел на него.

— Алекс грустный.

Рыжий усмехнулся.

— Только что был весёлым, теперь вот грустный. С людьми такое случается, Ульф.

— Ульфу нравится весёлый Алекс. Когда Алекс весёлый, от него тепло идёт, как от маленького огонька. Пых тоже тёплый, только Пых кусается и ворует булку.

Алекс рассмеялся, запрокинув голову, и смех вышел лёгким, почти мальчишеским. Я снова поймал себя на удивлении. Ульф удовлетворённо кивнул, словно именно такого результата и добивался, а Пых высунул морду из-за ворота и недовольно треснул.

— Ну так что, — спросил Алекс, поднявшись из-за стола, — пойдём по делам, пока я снова весёлый и готов пожертвовать этим редким состоянием ради дубильной жижи?

— Пойдём. Сначала зайдём в конторы возле Кожевенного моста и возьмём след долговой бумаги. Оттуда ты поведёшь нас к тому составу, о котором толковал вчера. Путь закончим у кожевников и найдём Джулию.

Я произнёс это спокойно, запоминая порядок.

Из Пояса мы спускались вместе с пробуждающимся городом. Улицы сперва шли между каменными домами, где хозяева открывали ставни и выставляли товар на выносные столы, затем дома стали ниже, верхние этажи нависли над проходами, а мостовая под ногами покрылась тёмными влажными пятнами. Через несколько кварталов исчезли стеклянные окна. Канавки вдоль стен расширились, в воде поплыли щепки и серые хлопья, от которых поднимался жирный блеск. Воздух менялся постепенно, набирая сырость от близкой Морры, и вместе с сыростью приходили новые звуки: удар водяных колёс, скрип осей, визг пилы, которую тянуло вверх и вниз невидимое течение.

Подол встретил нас тесным движением. Возы шли почти вплотную, колёса попадали в старые желоба на мостовой и катились по ним, словно по направляющим. В одном везли связки дубильной коры, уложенные выше головы возчика, следующий тянул бочки с известью, обвязанные мокрыми верёвками, дальше два мальчишки толкали ручную тележку с мешками костяной муки. Над улицей висел пар от открытых котлов, оседал на стенах и стекал по кирпичу. Между колёсами бегали собаки, сборщики тряпья шарили палками в сточных канавах, лодочники возле спуска к воде выкрикивали цену перевоза, стараясь перекричать мельничные колёса.

Впереди, за крышами последнего ряда складов, открылась Морра. Река шла широко и быстро, несла тёмную воду с белыми рваными гребнями, разбивавшимися о каменные быки моста. Кожевенный мост лежал поперёк течения. Его настил подняли высоко над водой, опоры одели в серый камень, а по краям тянулись перила из толстых брусьев, истёртых ладонями и тележными боками. Два встречных воза расходились на нём впритирку. Погонщики ругались, колёса грохотали, под копытами плескалась жижа, которую никто уже не отличал от речной воды.

За мостом начиналось Заречье.

С западного берега оно казалось длинным низким пожаром. Белёсый пар стлался над крышами, местами его протыкали чёрные трубы, из которых тянулся дым. Ближе к воде вращались колёса мельниц, тяжёлые лопасти входили в Морру и поднимались, роняя целые пласты воды. За ними виднелись лесопильные дворы с высокими штабелями брёвен. Дальше теснились крыши дубилен, между которыми поднимались рамы с натянутыми кожами, похожими издали на выцветшие паруса. Земля и стены имели один ржаво-бурый оттенок, только возле красилен по камням шли яркие потёки, и один слив окрашивал прибрежную воду в синий цвет.

Запах ударил ещё на подходе к мосту.

Сперва в нос вошла кислая дубильная жижа, следом горло обожгла известь из зольников, затем откуда-то снизу потянуло варёной костью. Алекс вскинул рукав и прижал ткань к лицу. Так он прошёл первые сто шагов, щурясь и дыша ртом, после чего вдруг опустил руку и начал втягивать воздух.

— Ради дела я готов терпеть многое, — проговорил он гнусаво.

— О чём ты?

— Запахи здесь отвратительные, зато среди них попадаются интересные экземпляры. Вон оттуда тянет муравьиной протравой, дальше работает щёлочной котёл, возле реки кто-то сушит белый осовец рядом с дубильной корой. Я жертвую удобством и пытаюсь понять, где начинается след нужного состава.

Я положил ладонь ему между лопаток и хлопнул. Алекс качнулся вперёд, бросил на меня сердитый взгляд, затем снова принюхался с выражением мученика, добровольно взошедшего на помост ради алхимического знания.

Чем ближе мы подходили к воде, тем яснее становилось движение товаров. Возы с Заречья тянули на запад кору и бочки, тележки везли кожу, люди несли корзины с костяной мукой, плотно закрытые мешковиной. Обратный поток выглядел почти пустым. К восточному берегу возвращались порожние телеги, подёнщики и писцы с сумками под плащами. Товар поднимался в Пояс, деньги уходили навстречу ему через книги и долговые бумаги, оседавшие в конторах у мостового схода. На сотне шагов настила город показывал весь свой обмен, хотя монет почти никто наружу не доставал.

У въезда на мост стояла будка с навесом. Двое простых мужиков в промасленных куртках собирали мостовой медяк с телег и пропускали пеших после короткого взгляда на обувь и руки. За ними держались четверо стражников с короткими копьями. Один носил синий кафтан, давно потерявший первоначальный цвет, остальные были одеты кто во что, и только одинаковые кожаные перевязи показывали принадлежность к страже. Чуть в стороне, возле каменного столба, стояли двое практиков. Их Ци ощущалась плотно и спокойно: у одного четвёртая ступень, второй добрался до пятой. Они следили за толпой с вниманием людей, которых держали здесь ради редких случаев, когда обычных копий уже мало.

Я положил на мокрую доску три медяка. Сборщик сгреб монеты, лениво посмотрел на Ульфа, задержал взгляд на моих руках и попросил поглядеть на бирку. Металлическая пластина Верхнего списка появилась у меня на ладони. Мужик сразу выпрямился и махнул проходить.

Один из практиков повернул голову.

— Гляди-ка, из Верхнего списка.

Я убрал бирку и двинулся дальше. Алекс нагнал меня через несколько шагов.

— Жетончик-то работает, смотри. Даже в этой грязи узнают.

— Пока работает нормально. Главное, чтобы однажды он не сработал против нас.

— Угу, — отозвался Алекс и спрятал руки в рукава.

На середине моста я почувствовал Ци.

В Поясе её приходилось собирать тонкими нитями. Триста тысяч человек столетиями втягивали энергию в дыхание, ремесло и собственные тела, камень удерживал остатки, очаги сжигали их, а улицы оставались пустыми, словно давно отработанная шахта. Над Моррой пространство жило. Вода несла мягкую Инь-Ци, текучую и холодную, мельничные колёса поднимали её вместе с брызгами, после чего поток расходился по мокрому дереву и каменным опорам. Рядом держалась тяжёлая Земля от речного ила, глубже ощущались слабые металлические отголоски, принесённые водой из предгорий. Даже Огонь присутствовал в дыме дальних плавилен, рассеянный и грязный, пригодный для усвоения лишь после очистки.