— Гуда Скупая? — спросил я.

— Ей и останусь, пока смерть другое имя не даст, — ответила женщина, продолжая водить костяной палочкой по строкам. — Говори. Очередь за тобой растёт.

Я повторил историю Виго и попросил указать контору, через которую прошло возражение. Гуда выслушала, провела ногтем под последней записью и только после этого подняла голову.

— К делу ты отношения не имеешь. Долг принадлежит своему держателю, двор живёт по цеховому присмотру. Скажу тебе лишнее слово, после чего получу неприятности сразу с обоих берегов. Выходит скверный заработок.

Я помолчал, разглядывая её лицо. Серебро здесь уже отвергли. Оставалось придать собственной просьбе такой вес, чтобы молчание показалось ей опаснее разговора.

— Я пришёл в столицу по делу, известному Серому Дому, и нахожусь в Верхнем списке, — произнёс я спокойно. — Дознаватель лично вёл моё дело, а оседлая грамота выдана по ходатайству Железного Кулака. Мне требуется мастерская, где разрешена работа с плотными потоками Ци. Виго остаётся единственным человеком, способным распорядиться подходящим двором, поэтому его судьба касается уже моего ремесла. Помощь конторы будет оценена по достоинству людьми, которые ценят быстро выполненную работу.

Гуда отложила палочку, прислонилась к спинке стула и оглядела меня с такой основательностью, словно решала, сколько доброй кожи выйдет из принесённой туши.

— Серый Дом сюда ходит, милок. Ходит, задаёт вопросы, ставит печати, потом поднимается обратно по лестницам. Я остаюсь возле этого окна и каждый день встречаю людей, которых его печати сделали только беднее. Корона висит над городом уже много веков, а мои книги кормят меня сегодня. Восьмая ступень тоже хорошая вещь, пока человек стоит посреди площади и вокруг хватает места. Здесь у меня решётка, закон и десятки держателей, которые принесут бумаги в другую контору, едва прослышат, что Гуда продаёт чужие имена за красивые слова. Деньги мне и так платят, а ваши могут испортить всё дело целиком.

Она взяла палочку и снова опустила глаза к книге. Я почувствовал, как привычный шов, которым мне удавалось вскрывать столичную бюрократию, уходит из-под пальцев. В Поясе чиновник боялся упоминания Серого Дома, квартальный любил звон серебра, цеховой писец оглядывался на собственное место. За Моррой же люди жили возле денег и ежедневно видели, как власть приходит к ним просителем. Моя ступень оставалась записью на металлической бирке, пока я стоял перед решёткой, а обещанная благодарность Короны звучала здесь пустым векселем.

Алекс подошёл ближе и положил ладонь на край оконца.

— Почтенная Гуда, мы поняли вас и от чужой бумаги отстанем. Я всё равно хотел задать один вопрос по собственному делу, если позволите. Мне нужен поставщик крепкой дубильной вытяжки, которая проходит второй отстой без известковой мути. В Поясе такую продают втрое дороже, причём переливают из здешних бочек. Я собираюсь работать с составами для пропитки жаровых сосудов и хочу вести закупку прямо от двора. Кто сейчас ссужает кожевникам под осеннюю кору и принимает часть расчёта готовой вытяжкой?

Костяная палочка застыла над строкой. Гуда снова подняла глаза, теперь уже на Алекса.

— Второй отстой тебе для чего? В жаровую пропитку идёт первый, он крепче.

— Первый тянет соль из плохо промытой кожи и даёт осадок при нагреве. Для обычного клея это терпимо, в сосуде возле печи осадок пойдёт пузырями. Мне нужна вытяжка после холодного отстоя, причём кора должна лежать меньше года. Старое сырьё темнеет и забивает запах состава, а я работаю носом.

Гуда опёрлась локтями о стол.

— Кору нынче держит двор братьев Руг, только сами они вытяжку делают грязно и воду берут ниже красильного слива. Возьми сырьё у них, отвези к вдове Пелле на Мокрой стороне и скажи, чтобы ставила в верхнем чане. Пелла платит за кору после продажи кожи, поэтому зимой сидит в долгах, а к лету у неё лучшие бочки на всём берегу. Ссуду ей ведёт контора Мозеля, того самого, где вам только что заслонкой по носу дали. В делах он сухарь, зато меру пишет честно.

Алекс кивнул с таким видом, будто получил именно тот ответ, за которым пришёл.

— Благодарю. Тогда ещё уточню: Пелла отдаёт вытяжку по весу сырья или по готовой мере? Если по сырью, вода ляжет на покупателя, и цена получится дурная.

— По готовой мере, коли принесёшь свою тару и дождёшься, пока старшая дочь перемешает чан. — Гуда прищурилась, разглядывая его пятнистые пальцы. — Ты про кожевенное говоришь так, будто сам у мездрильного стола вырос, а руки у тебя травами пропитаны. Лекарь, что ли?

Алекс улыбнулся.

— Угадали. Алхимик и лекарь. Заречье для моего ремесла ценнее половины чистых лавок Короны, хотя наверху об этом предпочитают вспоминать только при расчёте прибыли.

Гуда усмехнулась, и глубокая складка возле рта разгладилась.

— Слышишь, рыжий, мне уже нравится, как ты смотришь на этот берег. Большинство приходит сюда с рукавом у носа, берёт наше сырьё и потом рассказывает покупателю, будто состав родился в саду под солнечным светом. Ты хотя бы понимаешь, откуда ноги растут. Ладно, помогу тебе ради будущей торговли, а твоему приятелю — за компанию.

Она повернула голову в сторону ряда дверей и показала костяной палочкой на узкую контору со знаком двух скрещённых перьев.

— Такие бумаги ведёт Эмиль Вица. Он один здесь берёт чужой цеховой долг, потому что верит в бумагу даже тогда, когда её хозяина уже считают покойником. С ним говорите осторожно: Вица слышит будущую прибыль раньше, чем человек успевает придумать собственное предложение.

Её взгляд скользнул по мне и снова вернулся к Алексу.

— Вы очень нам помогли, почтенная Гуда, — сказал он и склонил голову с той учтивостью, которую, должно быть, перенял ещё в Башне Целителей. — Когда придёт время закупать вытяжки, я вспомню каждое ваше слово.

— Иди уже. Разболтаешь кому про мои разговоры — найду по запаху трав, хоть в Короне спрячешься.

Мы отошли от окна, пропуская вперёд подёнщика с узелком монет. Я шагал рядом с Алексом и некоторое время молчал, всё ещё прокручивая случившееся.

— Хорошая работа, — сказал я наконец. — Ты за несколько минут добился того, чего мне не дали ни деньги, ни Верхний список. Как ключ подобрал?

— Ты ведь заметил её руки.

— Бывшая кожевница. Лет двадцать у чанов простояла.

— Вот и ответ. Люди охотно говорят о деле, которое знают до боли в пальцах, а прежнее ремесло с возрастом становится ещё дороже. Особенно когда нынешние посетители видят перед собой одну контору и забывают человека, который когда-то таскал мокрые шкуры.

— Ностальгия, значит.

— Она самая. Гуда сидит за книгами, хотя до сих пор слышит по запаху, сколько кора лежала в воде. Мне оставалось показать, что этот язык я тоже понимаю.

Я хлопнул его по плечу.

— Урок принимаю. Отличная работа, старик. Пойдём к Вице, пока Гуда не передумала считать нас своими.

Контора Эмиля Вицы стояла через четыре двери. Над входом висела тёмная дощечка, где серебряной краской вывели имя хозяина и приписали: «обязательства, переуступка, доверенный расчёт». Дверь выглядела крепче соседних, возле косяка имелось второе оконце на высоте колена, через которое, видимо, принимали запечатанные сумки. Очереди здесь не было. Люди проходили мимо чуть быстрее, а один кожевник, увидев знак перьев, сплюнул в канаву и перешёл на другую сторону прохода.

— Может, ты и с этим поговоришь? — предложил я. — У тебя сегодня хорошо выходит выторговывать сведения.

Алекс качнул головой.

— У Гуды ключом стала старая кожевня. Я всего лишь использовал наблюдение, которому научился, глядя, как ты склоняешь людей к разговору. Теперь очередь возвращается к тебе.

— Удобно устроился.

— Умный человек всегда удобно устраивается возле сильного, — сухо заметил Алекс. — Ты ведь пять лет терпел меня рядом и до сих пор не выгнал.

Я толкнул дверь. Она отворилась бесшумно, и мы вошли в узкую приёмную, отделённую от кабинета дубовой перегородкой. Здесь пахло воском и сухой бумагой. За решёткой сидел старик в тёмном кафтане, тщательно застёгнутом до горла. Волосы он зачёсывал назад, бороду подстригал ровно по линии подбородка, а ногти его среди грязной слободы выглядели так чисто, словно каждое утро их чистил отдельный слуга. На столе лежала одна раскрытая книга, возле неё стояли песочница и весы под стеклянным колпаком.