— Кай говорил про отца, — вступился Ульф. — Просто Ульф сказал понятнее.

— Понятнее, милый, ещё как понятнее. — Женщина всхлипнула и ухватила его за запястье обеими руками. — Знаю я Джулию. Дальше по каналу пойдёте, минуете двор с синей стеной, потом свернёте там, где рамы стоят в три ряда. За старой мыловарней будет узкий проход, а в конце увидите низкую ограду из тёмных досок. Там один чан дымится возле навеса. Её двор. Вы ей мягко скажите, голубчики, у неё сердце давно камнем лежит.

Ульф наклонился и обнял её. Женщина скрылась у него на груди целиком, замерла, затем обхватила великана за пояс и заплакала уже открыто, размазывая по его рубахе влагу и дубильную жижу. Пых высунул морду из-за ворота, посмотрел вниз и тихо треснул.

— Спасибо, тётенька, — произнёс Ульф. — Вы добрая. Папке теперь станет легче.

— Иди уж, дурень большой, — всхлипнула она и легонько толкнула его кулаком в живот. — Совсем меня размочил, теперь бабы решат, что я над чаном из-за коры рыдаю.

Мы отошли. Алекс долго смотрел на Ульфа, потом вернул ему булку и проговорил с задумчивостью:

— Простая душа открывает сложные двери. Я сегодня применил знания о дубильной вытяжке, Кай пытался давить именем Серого Дома, а ты заплакал и за одну минуту добыл точный адрес.

— Это уж точно, — сказал я, хлопнув Ульфа по плечу. — Молодец, старина. Вытри лицо, скоро найдём её.

Ульф провёл рукавом по щекам, оставив на лице мокрую полосу, и кивнул с такой силой, что Пых едва удержался за ворот.

— Ульф очень хочет найти Джулию. Жалко их обоих. Папка должен знать про дочку, а дочка должна знать про папку.

Мы пошли дальше по каналу. Синяя стена нашлась быстро, краска стекала с неё и собиралась в канаве, придавая воде цвет тёмного вечернего неба. За стеной начались рамы, поставленные так тесно, что приходилось проходить боком между висящими кожами, затем показалась мыловарня с потемневшей трубой, возле которой воздух отдавал щёлоком и старым жиром. Узкий проход вывел нас на окраину Дубильных дворов, где дома стояли свободнее, земля под ногами была сырой, а непрерывный шум колёс доносился глухо, словно река осталась далеко.

Двор Джулии прижимался к покосившейся ограде старой мыловарни. Калитка висела на одной исправной петле, вторую заменяла верёвка, продетая через просверленную доску. Возле навеса дымился единственный рабочий чан, ещё два стояли сухими, внутри одного скопилась дождевая вода с плавающими листьями. Сушильные рамы пустовали. На мездрильном столе темнело большое дождевое пятно, потому что кровля над ним просела и вода стекала через дыру на рабочую поверхность. У стены лежала связка коры, которой едва хватило бы на одну закладку, рядом сохли две шкуры.

Под навесом стояла молодая женщина и соскребала мездру с кожи коротким тупым ножом. На левом бедре сидел ребёнок около года, привязанный к телу полосой ткани; малыш спал, положив голову матери на грудь, и покачивался в ритме её движений. Руки женщины до локтей окрасились в бурый цвет, ногти были короткими, на запястьях выступали старые ожоги от извести. Волосы, тёмные и густые, она стянула на затылке простой бечёвкой, несколько прядей прилипли ко лбу. Лицо оказалось молодым, однако усталость провела возле рта глубокие линии и сделала взгляд старше на десяток лет. В чертах ещё угадывалась красота девушки, выросшей среди виноградников Валь-Ардора: прямой нос, тёплая смуглая кожа, большие карие глаза. Заречье успело придать этой красоте жёсткость.

— Джулия! Джулия! — закричал Ульф, замахав обеими руками.

Женщина резко обернулась. Нож оказался выставлен перед собой, ребёнок проснулся и завозился в перевязи. Она быстро оглядела нас, задержалась на мне и шагнула к калитке с таким видом, будто собиралась защищать двор одна против всех.

— Кто таковы будете? — спросила она жёстко. — Заимодавцы опять? Ежели по мужниной бумаге, ступайте к Мозелю и там грызите его книги, здесь взять больше нечего. Чан унесёте — сами в нём и мокните.

— Переживать вам ни к чему, — ответил я, подняв пустые ладони. — Мы пришли по совсем другому делу.

— Здесь всякое дело одним кончается: сперва человек говорит мягко, потом глядит, что со двора вынести можно. Выкладывайте сразу, чего надобно, дитя разбудили, работа стоит.

Я посмотрел на Алекса. Тот отступил чуть в сторону и повёл бровью, предоставляя мне самому разбираться с обещанием, которое я дал у костра.

— Тонио приходится вам отцом?

Джулия замерла. Нож опустился на сантиметр, глаза на мгновение потеряли жёсткость, затем она собралась и прижала ребёнка плотнее.

— Ну, отец. Дальше что?

— Он подвозил нас через земли Вольных Городов до альдорийской границы. Хороший мужик, молчаливый, дорогу знает и чужую беду замечает раньше, чем человек попросит о помощи. Довёз быстро, выбрал безопасный путь, возле костра всегда сперва проверял коней и уже потом думал о себе. Перед расставанием рассказал о вас, сказал, что вы живёте за Моррой и давно перестали посылать письма. Я пообещал, что разыщу вас, когда доберусь до столицы.

Она слушала, глядя куда-то мимо моего плеча. Глаза блестели, хотя лицо сохраняло прежнее суровое выражение.

— Значит… — Джулия запнулась, перевела дыхание и повторила тише: — Значит, вы от него.

Я кивнул.

— Тонио хороший! — громко объявил Ульф. — Джулия тоже хорошая, потому что Тонио любит её и всё время ждёт.

Она окинула великана настороженным взглядом, дошла глазами до светящегося хвоста за воротом и ещё крепче сжала рукоять ножа. Потом выдохнула, убрала инструмент за пояс и отвязала верёвку на калитке.

— Проходите, раз от него. Негоже такие разговоры через ограду вести, вся улица услышит раньше меня.

Мы вошли. Вблизи запустение бросалось в глаза сильнее: под навесом стояла единственная лавка, стол собрали из досок разных пород, одна ножка опиралась на обломок кирпича. Джулия показала туда подбородком.

— Садитесь под кровлю. Воды с дороги принести или ещё чего?

— Воды хватит, благодарю.

Она скрылась в доме, ребёнок на её бедре окончательно проснулся и начал крутить головой. Мы подошли к столу. Алекс осмотрел чан, провёл пальцем по высохшей капле на краю, затем молча сел. Ульф устроился на конце лавки, дерево жалобно скрипнуло, и он сразу привстал, проверяя, выдержит ли она его вес. Я сел рядом.

Джулия вернулась с глиняным кувшином и тремя стаканами, поставила всё на стол и обошла его, придерживая малыша одной рукой. Я налил себе воды, взглядом спросил спутников. Алекс отрицательно качнул головой, Ульф закивал с такой жадностью, словно весь путь по Заречью шёл по пустыне. Я наполнил второй стакан, передал ему и выпил свой до половины. Вода пахла деревянной бочкой, имела слабый привкус железа и после смрада улицы показалась удивительно чистой.

Пых выбрался из-за ворота, уселся Ульфу на плечо и затрещал. Джулия бросила на него быстрый взгляд, потом прошла вокруг стола и села напротив нас. Алекс потянулся к карману, где носил платок с пропиткой от тяжёлых запахов. Я посмотрел на него и едва заметно качнул головой. Он сжал губы, убрал руку и принял страдание с достоинством лекаря, попавшего в рабочий двор.

— Значит, отец цел? — спросила Джулия прежним сухим голосом.

— Цел. На здоровье при нас не жаловался, с лошадьми управлялся сам. Переживает за вас сильно. Говорил, что вы уехали сюда с мужем, письма первые годы приходили часто, потом река закрылась и всё оборвалось.

Я оглядел двор. Джулия проследила за взглядом, челюсть у неё напряглась.

— Был муж, — сказала она после долгой паузы. — Весной его взяли по военной поре. Сначала на баржи грузить муку, потом обоз повели вниз по Аргенте, к Маркам. Обещали вернуть через две седмицы. Пятый месяц идёт. В списках убитых имени нет, среди вернувшихся тоже никто его не видел. Я хожу спрашивать, когда пускают через мост, а в Палате обозов отвечают, что бумаги потерялись при передаче между сотнями. Здесь от человека иногда одна строка остаётся, и ту умудряются потерять.