— Какая разница? — спросила она. — Мастер Кай нигде не указан моим мастером. Он… в общем, он мне…

Слово застряло. Кем он ей был по цеховой книге? Мужчиной? Возлюбленным? Человеком, с которым она собиралась ставить общий горн? Для подобного тут, видимо, тоже имелась строка.

Тимофей мягко перебил её:

— Для присутствия значение имеет внесённая запись. Вот здесь вы названы работницей при его кузне. Тут стоит подпись старшины. Эта ведомость уже ушла писцам дозволений.

— Я могу работать с ним на равных.

— Можете. Дом Цехов этого не запрещает.

— Значит, получу своё клеймо рядом с ним?

Сухарев снял пальцы с бумаги и чуть подался вперёд. На его лице мелькнуло выражение, похожее на сочувствие, однако голос остался служебным.

— Будучи работницей при его дворе, получить отдельное клеймо вы не сможете. Для стояния требуется мастер, который примет вас как самостоятельную руку и согласится вести ваши работы отдельной строкой. Он отвечает перед Советом за правдивость этой строки. Потом поручается, что вы ковали сами.

— Кай может так сделать?

Тимофей поджал губы.

— Нет. Мастер Кай уже является человеком, чьей рукой цех считает вашу работу.

— Я всё равно не понимаю.

Секретарь вздохнул, закрыл книгу и некоторое время разглаживал большим пальцем загнувшийся угол прошения.

— Клеймо отвечает на простой вопрос: чья рука сделала вещь. Сейчас присутствие считает вашу руку продолжением руки мастера Кая. Он не может сам засвидетельствовать её отдельность, поскольку подтверждал бы собственные слова собственным именем. Нужен чужой двор, где ваша работа будет отделена от хозяина ещё до первого удара. Тогда через год Совет увидит: вот изделия мастерицы Эйры, вот изделия мастера, давшего ей горн. Их не смешивали. Понятнее сказать я, пожалуй, не сумею.

Эйра опустила взгляд на стол. В книге перед Тимофеем тянулись ровные строки, и каждая, наверное, кому-то позволяла ковать, торговать, кормить семью. Её собственное имя уже вписали, просто оно оказалось рядом с чужим.

— Я поняла, — произнесла она тихо. — Прошение можно забрать?

Сухарев помедлил и кивнул.

— Пока оно не внесено в книгу входящих. Можете переписать и подать с приложением об отдельном стоянии.

Он вернул лист обеими руками. Эйра сложила его по прежним сгибам, поблагодарила и пошла к выходу. Взгляды ожидающих цеплялись за неё, хотя, может, ей лишь казалось. Возле двери пришлось моргнуть несколько раз. Глаза защипало совершенно некстати. Ну вот ещё. Она проходила штормы, спускалась в вулкан, ковала оружие для Лорда и теперь готова расплакаться из-за писца с красными ушами.

На улице было шумно. Телеги протискивались вдоль Дома Цехов, мастеровые ругались у разгрузочной площадки, над крышами висел ровный угольный дым. Эйра остановилась возле каменной фигуры ремесленника и прижала прошение к груди.

Через море её вёл общий горн с Каем. Она хотела работать рядом, слышать его молот и отвечать своим. Здесь открылась старая рана, о которой Эйра почти забыла. Ей снова отвели место у чужой наковальни, снова предложили жить под именем человека, которого город готов признать.

Где Кай сейчас? Наверное, бегает за мертвецом, которого никто толком не видел мёртвым. Ищет двор, где для неё уже приготовлена строка работницы.

Эйра свернула в Медный Ряд. В «Три Балки» возвращаться не хотелось. Там нашлась бы пустая комната, кровать и слишком много времени на мысли. Зато во дворе Ильзы стоял горн. Эта женщина раздражала, пугала и порой смотрела так, будто видела под кожей каждый слабый шов. Всё же сейчас Эйра ощущала в ней какую-то опору. Ильза хотя бы понимала, каково это — держать молот, пока вокруг решают, чья у тебя рука.

Во двор Гримм она вошла без стука. Ильза работала под навесом, разогревая очередную узкую полосу. На верстаке лежали готовые наконечники с втульчатым основанием; приём у каждого повторялся, хотя швы чуть различались, выдавая живую руку. Эйра остановилась у края навеса. Ильза подняла глаза всего на мгновение и снова повернулась к наковальне.

Прерывать её Эйра не стала. Она сняла плащ, повесила на выступ стены и подошла ближе. Ильза вывела втулку на рог, осадила край несколькими ударами и повернула заготовку. Молоток в её руке двигался скупо. Глуховатый звук постепенно становился чище, пока соединение не закрылось.

Эйра стояла и смотрела. В голове ещё звучал голос Сухарева: продолжение руки мастера Кая. Собственный угол. Чужой горн. Год.

Ильза положила наконечник на верстак, вытерла лоб запястьем и сдула со щеки выбившуюся прядь.

— Лица на тебе нет, — сказала она. — Вставай сюда, поможешь. С таким видом сидеть пойдёшь, совсем себя изведёшь.

Жёсткий тон неожиданно облегчил дыхание. Эйре сейчас требовалась работа. Больше она ничего придумать не могла.

— Что делать?

— Малый бери.

Ильза кивнула на ряд молотков. Эйра провела пальцами по рукоятям и выбрала тот, чей боёк был чуть скошен с правого края. Ещё до того, как подняла, стало ясно: ляжет в руку удобно. Дерево хранило тёплую гладкость долгой работы.

— Хороший, — сказала она.

— Был бы плохой, я бы его у себя не держала. Подходи. Видишь шов? Ты, конечно, закрываешь их кривовато, однако мне сгодишься. Несколько штук испортишь, дальше рука поумнеет. Вдвоём работала?

— Работала. С Хальваром Одноруким. Он меня к горну поставил, когда я ещё до наковальни с трудом доставала.

— А-а, островная школа. Любите вы там вдвоём одну железку мучить. Дел у вас, видно, мало.

Эйра усмехнулась.

— Что правда, то правда. Кроме шторма, голода и работы, заняться было почти нечем.

Ильза коротко хохотнула, сразу снова стала суровой и указала на край наковальни.

— Побалакали и хватит. Я веду втулку, ты закрываешь следом. В мой удар не лезь. Промежуток услышишь сама.

Первый наконечник пошёл тяжело. Эйра дважды дала удар раньше времени, Ильза цокнула языком и развернула заготовку без замечаний. На следующем шве ритм сложился. Молот Ильзы осаживал край, Эйра подхватывала движение и сглаживала оставшийся уступ. Разговоры ушли сами собой. Остались удары, короткий поворот клещей и цвет металла, который бледнел от вишнёвого к тёмному.

Ильза направляла её почти без слов. Иногда задерживала заготовку на долю мгновения, заставляя Эйру изменить замах. Иногда чуть наклоняла клещи. Эйра отвечала, и вскоре неприятная тяжесть под рёбрами растворилась в работе. Швы закрывались один за другим. Готовые наконечники ложились на железный лист возле верстака, тихо постукивая друг о друга.

Шаги за спиной она услышала уже после последнего удара. Ильза положила клещи, осмотрела шов и кивнула.

— Так. Перерыв. Ещё немного, и ты начнёшь думать, что все хорошо.

Эйра обернулась. Со стороны калитки соседствующим с двором Крепина шла пожилая женщина с глиняным кувшином и двумя кружками. Видимо, жена его: на ней был тёмный домашний передник. Лицо казалось мягким, возле рта собирались добрые складки. Серые глаза подёрнула возрастная муть, зато смотрели они прямо и ясно.

— Держите, держите, пока тёплый, — сказала она. — На новой ягоде поставила. Старик нос воротит, а добро выливать грешно.

— Неужто не стал пить? — спросила Ильза.

— Выпил два глотка и заявил, что сорок два года пил обычный, с чего ему на старости перемены терпеть. Упрямый стал, спасу нет.

— Стал, значит? А помоему все одинаковый.

Женщина рассмеялась и протянула Эйре кружку.

— Ты пей, милая. Тебе нужнее, вон как разгорелась.

— Спасибо.

Отвар пах смородиновым листом. Ягода давала терпкую сладость, а под ней чувствовался корешок, название которого Эйра не знала. Ильза отпила, поморщилась для порядка и всё же сделала второй глоток.

Хозяйка Крепина немного постояла рядом, с доброй улыбкой поглядывая на Эйру, потом забрала пустую кружку Ильзы и ушла тем же путём. Калитка за ней прикрылась. Во дворе стало тихо. Над крышей щебетали птицы, лёгкий ветер тронул развешенные у стены ремни.