Багровые искры осели на плиту. Верхнее Море приняло силу, а стены фундамента нагрелись под ладонью.

Я сел прямо там, где стоял. Плечо дёргало, ноги гудели, а воздух приходилось хватать ртом. В духовном пространстве надо мной мерно шелестел страницами гримуар.

— Цыц, — сказал я ему.

Шелест утих.

За границей Моря все молчали. Потом Багрот шевельнулся. Вот это новость: насмешка из его голоса исчезла, зато досада осталась. Ученик только что испортил наставнику всё веселье.

— Звено из трёх — азбука легиона, — прогремел он. — Ты прочёл её за один бой, человечишка. Хорошо. Азбука кончилась. С этого дня учишься читать по-настоящему.

— Записываюсь на курс, — просипел я. — Только оценки ставьте без мухлежа.

Полукруг демонов зарычал. Так они смеялись.

Так закончился первый день и началась моя новая школа. Перед выходом мы уточнили цену рогов: десять миллионов уничтоженных аватаров на весь легион. Цифра звучала бредом, пока демоны не объяснили, что считать будут каждое тело в строю, а работать станут сменами.

Учёба пошла бодро. Демоны вошли во вкус.

Через неделю против меня выходили уже сразу по пять аватаров. Демоны быстро сообразили, что выставлять противников поодиночке скучно, и начали работать парами: один держит строй из своих копий, второй дирижирует. Ещё через декаду Многоглазый впервые выставил десяток одинаковых тварей. Все десять повиновались единой воле и били в общем ритме. В тот день я умер четырежды и вернулся домой с таким лицом, что Бертольд молча поставил передо мной двойную порцию и ушёл, ни о чём не спрашивая.

Умирать было привычно. Обидно было проигрывать в тактике.

Поэтому я перестал играть по их правилам. Раз противники приходят толпой, значит, и бить надо всю толпу разом. Идея была простая, исполнение заняло месяц: я учил «Багряный Разлом» раскрываться веером вместо воронки в точке удара. Сначала веер выходил кривым и накрывал двоих из десяти. Потом четверых. А что если пустить волну от всей стены? Я заманил к ней строй, ударил и наконец получил нужный результат. Стены-то мои. Весь этот недостроенный цирк с арками стоит на моей плите, и техника шла по родному камню без потерь.

Демоны оценили. Демоны втянулись так, что стало страшно за демонов.

К концу второго месяца демоны спорили о тактике и ставили тысячелетние долги на свои построения. Когда веер начал сносить целые полки, они подняли ставки: сотни тел сменились тысячами, а затем пошли десятки тысяч. Одни демоны создавали аватаров, другие восстанавливали силы, потом менялись. Проекции тускнели, голоса хрипли, а гребенчатый однажды пропал на три дня после особенно большой партии. В последние недели новый строй возникал сразу после моего удара, и счёт наконец пошёл на миллионы. Багрот держался в стороне, зато каждый мой промах разбирал до мелочей.

А между смертями я жил обычной жизнью. И, чего уж скрывать, мне это нравилось всё больше.

Каждые семь дней Осколок Небосвода отзывался прохладой в перстне, и я вызывал очередной ливень. Первый месяц я восстанавливал вторую плантацию, следующий ушёл на третью и четвёртую. Потом дождь требовался лишь для обычного ухода. Ореховые деревья выросли выше моего роста, а люцерна между ними налилась серебром.

Тем временем я продолжал высаживать в сквере саженцы Звёздных яблонь. Спираль деревьев шаг за шагом подбиралась к статуям. На исходе третьего месяца Каталина уже проверяла почву раз в декаду: деревья уверенно удерживали энергию, а люцерна между ними росла всё быстрее.

В городе ресторан занял соседний зал, артель Гарольда взяла пятую лодку, а «Старую Бочку» начали заказывать в верхнем ярусе. Альмеры сбивали цены, перекупали возчиков и распускали слухи про «рыбу с душком», но столики у нас всё равно пустовали лишь ночью. Морган по привычке дважды перепроверял каждый хороший отчёт.

Клейны молчали. Вот это мне нравилось куда меньше. Альмеры хотя бы шумели и пытались устраивать торговые войны, а вот дом Леопольда притих. Сильный враг затаился? Значит, готовит какую-то гадость. Я усилил охрану на доках и в конторе, а воинам Винтерскай расписал ночные обходы. Ещё я перестал ездить два дня подряд одной дорогой. Пользы, может, от этого было и немного, зато нервы целее. Они ажная составляющая счастливой и долгой жизни.

Впрочем, сильнее Клейнов меня беспокоил срок родословной.

Вспышки родословной приходили теперь каждую декаду, и каждая была сильнее прежней. Огонь обжигал изнутри уже без повода: то на тренировке, то за разделкой, а один раз посреди мирного ужина, когда я всего лишь потянулся за солью. Я давил вспышки волей, пока не сводило челюсти. Ещё немного, и контроль сорвётся. Срок подходил. По моим подсчётам, отпущенный после первой вспышки год заканчивался через месяц, а глубинного материала для Маски у меня всё ещё не было. Скупщики разводили руками, аукционы предлагали хлам, знакомые капитаны обещали «поспрашивать», а Марло со своим затопленным городом застрял где-то на побережье.

Выбор был простой и поганый. Либо к сроку полностью пробудить родословную и выдать себя Главной ветви. Либо отказаться от наследия крови и лишиться защиты, которая спасла меня в Фиолетовой Бездне.

Меня не устраивали оба варианта, а когда меня не устраивают оба варианта, я делаю то, что умею лучше всего. Готовлю третий.

В ту же ночь я расстелил карту побережья. План был такой: довожу технику до предела, беру от спаррингов всё, что смогу. Если Марло не объявится в ближайшие дни, соберу снаряжение и сам пойду в затопленный город. Глубинные воды, говорите, высокого ранга? Значит, нырнём. В конце концов, глубина всегда была моей стихией.

А через три дня я пошёл забирать рекорд.

К этому времени яблони почти окружили площадку со статуями. Только с южной стороны между мягкими зонами оставался проход шириной метра три, и я специально его сохранил. Для рекорда требовалось пройти под давлением от кромки до постамента. Если хоть раз свернуть в безопасную зону, результат обнулялся. Чёрному обелиску, может, всё равно, а мне нет.

В то утро в сквер набилась ярмарочная толпа. Слух о том, что «садовник опять что-то задумал», разнёсся сам: Барнаба с вечера выставил вдоль моего коридора колышки с верёвкой, и город сделал выводы.

Я вышел к кромке, размялся и шагнул в коридор.

До отметки в пятнадцать метров я дошёл без остановки. На двенадцати сдавило виски. На десяти — давление прижало плечи. Перед глазами замелькали чёрный огонь, колонны, клыки над строем. По Морю прокатился холод, и видения исчезли. К концу обучения я умирал по десять раз на дню от тварей пострашнее любых картинок. Кошмары остались прежними, а вот я изменился.

Девять метров. Восемь.

Семь и три десятых метра. Прежний рекорд остался за спиной. Дальше ещё никто не проходил. Давление навалилось сплошной стеной, воздух сопротивлялся каждому движению, и приходилось заставлять тело делать каждый шаг. Пять метров. Три. Гул в голове поднялся до звона, перед глазами плыло, но плита держала, и я держал.

Последний шаг я сделал на упрямстве и протянул руку.

Камень постамента оказался тёплым. Под ладонью он едва заметно пульсировал. Я стоял и считал секунды. Десять. Одиннадцать. Двенадцать, для верности. Статуя давила на разум чужой тысячелетней злобой, а я продолжал считать.

Потом развернулся, пошёл обратно и коснулся чёрной стелы.

ГУ-У-УМ!

Камень вспыхнул сразу. Моё имя поднялось на самый верх, крупнее всех. Первая строка. Дистанция: ноль.

Толпа разом выдохнула, а потом заорала.

— Ноль! Он статую рукой потрогал!

— И яблони тут ни при чём, коридор был чистый!

— Сколько лет ближе семи и четырёх никто подойти не мог…

Самый горластый спорщик случайно сказал главное: проход был чистым, и это видели сотни глаз. Теперь мой рекорд уже не спишут на яблони.

Оставалось закрыть ещё один вопрос.

Я достал последнее обработанное семечко Звёздного яблока — «Семя Изобилия» — и лопатку. Толпа притихла, глядя, как я копаю лунку прямо в своём коридоре, в паре шагов от постамента. Росток пробился из земли, качнулся и развернул листья в сторону рогатой статуи. По скверу прошла знакомая мягкая волна. Спираль замкнулась. Теперь безопасная тропа вела от входа до самых статуй без разрывов, и дойти сюда мог любой практик, которому хватит терпения идти от дерева к дереву.