– Зачем тебе наш Эрни?

Если озвучу, что Тимрат велел взять у него деньги, то навлеку на себя еще большее презрение.

– Генерал сказал, что я должна его найти.

Выражение лица женщины тут же становится более почтительным, но я не обольщаюсь, что ее отношение ко мне изменилось. Скорее, они тут очень уважают хозяина дома.

– Кто такая будешь?

– Лидия. Мне генерал поручил заботиться о малышке.

Женщины переглядываются, и я так и чувствую повисший в воздухе шлейф сплетен.

– Это та самая? – шипит одна из них – молодая девчонка со щербатым ртом.

– Должно быть. Говорят, она с ребенком пришла. – Девушка постарше кидает на меня враждебный взгляд.

– И лицо такое же, – добавляет третья, с волосами, покрытыми платком, и окидывает меня презрительным взглядом с ног до головы.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки.

Наверное, они видели те объявления о розыске, о которых говорил Тимрат.

– Я – не она, – произношу громко и уверенно, но лица женщин перекашивает неверие.

Собираю всю волю в кулак, терпение – по сусекам и говорю:

– Я проснулась с младенцем в руках на пороге дома.

– Косит под потерявшую память? – хмыкает щербатая.

– Похоже на то, – фыркает та, что в платке.

Я глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю, теряя терпение. Нога отстукивает нервный такт по полу, как бывает всегда, когда я дико злюсь.

Мари будто чувствует напряжение и начинает недовольно кряхтеть на руках, и это тут же меняет фокус моего интереса.

– Вы можете как угодно относиться ко мне, но дочке генерала, Мари, нужно поесть. У вас есть хотя бы вода?

Даже путнику не отказывали в домах. Что они скажут?

Полная женщина с румяными щеками кивает.

– Вода есть, только остудить надо.

Она наливает в чашку без ручки воду из необычной посудины и кладет туда чайную ложку. Идет ко мне, и я вижу, что она хромает на правую ногу.

– Держи.

– Спасибо! – Я киваю, забирая чашку.

Оглядываюсь, вижу свободную скамейку и сажусь на нее. Кружка в моих руках теплая, а это значит, что мне придется дуть на ложечку, чтобы напоить Мари.

– А что здесь-то? Двора мало? – Щербатая начинает возмущенно резать овощи.

Я игнорирую ее, зная, что ничто в мире не топит женские сердца быстрее, чем милый малыш. Побуду здесь, пусть попривыкнут и ко мне, и к Мари. А там и выясню все и про кормилицу, и про Эрни.

Я набираю ложку воды, подношу к губам и дую. И тут внезапно все звуки кухни стихают, даже треск дров в печи. Воздух становится густым, как сироп.

Кухарки застывают в странных позах: одна с полуочищенной морковью, другая с занесенным половником, третья наклонилась за уроненным ножом. Их глаза широко открыты, но взгляды застыли, словно время для них остановилось.

Но только не для нас с Мари. Мы двигались!

И только я это поняла, как все снова ожило, оставляя теперь уже меня застыть от удивления.

Мари, малышка, это сделала ты?

Воистину волшебный ребенок!

Кухня снова наполняется звуками – треском дров, стуком ножей, перешептываниями женщин. Нос щекочет аромат куриного бульона, и мой рот наполняется слюной, а живот урчит. Снаружи ветер нежно перебирает листву деревьев, словно говоря, что он и не такую магию видел.

А вот я-то нет!

– Открой ротик, Мари. – Я осторожно пою ребенка с ложечки. – Это, конечно, не насытит твой животик, но я найду тебе смесь. Обещаю.

– Какую еще смесь? Песком собралась кормить, что ли? – Щербатая подленько хихикает и переглядывается с другой девушкой, что постарше. – Совсем недалекая. А генерал еще ее столько времени искал.

– Наверное, она рот не для разговоров открывала! – отвечает ей подружка.

Что? Я чуть ложку не роняю от шока.

Нет, ну до чего же злючие и испорченные тут девахи.

Чувствую, как горячая волна гнева поднимается от живота к горлу. Эти кухарки смотрят на меня с таким презрением, будто я украла последнюю краюху хлеба у их детей. Но сейчас не до них – в моих руках кряхтит голодная Мари.

– Цыц! – Краснощекая женщина строго смеряет каждую из сплетниц взглядом. – Расшипелись тут. Ребенка испугаете.

Да она не так плоха, как мне показалось на первый взгляд!

Мари морщит носик и начинает капризничать. Я качаю ее, но она не успокаивается. Еще бы! Голодного ребенка так не успокоить.

Эх, если бы у меня сейчас была хоть одна баночка смеси! Неужели тут о них и не слышали?

В моем мире они появились только в 1867 году, когда Анри Нестле смешал коровье молоко с мукой. Есть тут такой же гений?

Я мысленно перебираю историю педиатрии, вспоминая, как в древности детей кормили разбавленным козьим молоком или даже жеваным хлебом в тряпочке.

– Подскажите, пожалуйста, – обращаюсь к самой дородной из них, – где найти кормилицу? Мари хочет есть и с каждой секундой будет все громче. А генерал не оценит ее плача.

Женщина с красными от жара щеками тяжело вздыхает:

– Есть козье молоко, но младенцу его разбавлять надо.

Хорошо, что тут знают, что его нужно разбавлять, но я так рисковать не хочу. Козье молоко дает слишком большую нагрузку на почки малышей. Нет ничего лучше грудного молока. Тем более генерал явно не стеснен в средствах, может потянуть оплату кормилицы.

А то вот так оставлю Мари с инструкцией кормить козьим молоком, кто-то будет ее сырым поить или не разбавлять. Или еще что случится.

Нет.

– Козье молоко не подойдет, – твердо говорю я, качая Мари. – Нужна кормилица. Генерал сказал, что деньги у Эрни, так что мы можем нанять любую.

Женщины снова переглядываются. Краснощекая с некоторым сочувствием говорит:

– Эрни в змеяннике. Но я не думаю, что ты найдешь кормилицу так быстро. Лучше напои козьим молоком.

– Почему не найду? – Я настороженно замираю, уже предчувствуя ответ.

– Потому что все знают, чей это ребенок, – бросает щербатая, и в ее голосе звучит злорадство.

Ну что за мир? Это же голодный младенец! Невинный малыш.

– Что это значит? – стараюсь говорить спокойно, поэтому выходит, что я чеканю слова.

– Значит, что никто не захочет кормить дочь той, что обманула генерала, – кривляется щербатая.

Вот же гады! Ребенок-то ни в чем не виноват.

– Мари – его дочь, – говорю я, и мой голос дрожит от гнева. – Как думаете, если генерал узнает, что его ребенку отказывают в еде из-за каких-то предрассудков, что он скажет?

– Вот когда генерал при всех признает ее своей, тогда и будешь тут права качать! – снова всовывается щербатая.

Я своим ушам не верю. Неужели здесь, в поместье генерала, вот так будут относиться к младенчику?

Краснощекая стучит ножом по деревянному столу и грозно смотрит на злючку:

– Да замолчи ты! Будешь матерью – поймешь проблемы. А ты, Лидия, иди к змеяннику. Эрни найдешь по музыке. А я на всякий случай козье молоко прокипячу. И это… Равилия я.

– Приятно познакомиться, – киваю я, хотя в нашей встрече нахожу мало приятного.

Но она самая адекватная из кухарок, и ругаться с ней не стоит.

– А змеянник – это где много-много огромных змей, да? – переспрашиваю я.

Встречаюсь с недоуменным взглядами и тихонечко вздыхаю. Кажется, это слово тут такое же обычное, как «солнце» и «небо», и их удивляет мое незнание.

Невольно ежусь, представляя десяток змей подобно той, на которой катался генерал.

– А куда мне идти, Равилия?

Когда обращаешься к человеку по имени, он начинает относиться к тебе чуточку лучше. Что я и использую.

– Направо поверни, пройди до конца, а потом налево и до упора.

– Спасибо!

«Направо до конца, потом налево и до упора», – повторяю про себя.

Я спускаюсь по двум ступеням на брусчатку и иду в нужном направлении, постоянно покачивая капризничающую Мари.

Как там, Равилия сказала, я найду Эрни? По музыке? Это как? Он там играет змеям на флейте или еще что?

Я замираю на полпути к змеяннику, услышав странную протяжную мелодию. Двигаюсь дальше и разбираю слова – поет мужчина о разбитом сердце, о предательстве, о душевной боли.