— Жандармерия, — негромко сказал Светлов, пристально вглядываясь вперёд.

Говорил Митя, естественно, по-немецки.

По обочине, мимо машин и повозок, двигались трое. Каски, плащ-накидки, автоматы на груди. А поверх накидок — то, что видно даже в темноте, потому что оно ловит любой отсвет. Металлические горжеты на цепочках. Пластина полумесяцем, с орлом и надписью — Feldgendarmerie.

Полевая жандармерия. Военная полиция вермахта. Организация, отдалённо похожая на наши комендантские патрули, только с полномочиями раза в три шире.

Занимались они ровно тем же, чем занимаются все военные полицейские во всех армиях мира. Регулировали движение на дорогах, охраняли мосты и переправы, конвоировали пленных, ловили мародёров, проверяли документы у всех, кто передвигается вне строя. Плюс на оккупированных территориях выполняли карательные функции. Устраивали облавы, угоняли людей в Германию. По этой части у нас к ним накопился отдельный, очень длинный счёт.

Формально жандармы подчинялись своему командованию. Фактически на дороге они были главной силой и страшилкой. Остановить могли кого угодно, включая штабного полковника. И конкретно в данном случае полковник останавливался, потому что спорить с этими мудаками себе дороже.

Немецкие солдаты прозвали их — Kettenhunde. Цепные псы.

Прозвище, надо сказать, точное. С той поправкой, что цепи на них давно уже не было, они получили свободу действий и расширенные полномочия. Потому что к марту сорок пятого жандармерия занималась в основном одним делом — ловила своих.

Работали эти граждане деловито. Подходили к машине или к повозке, светили фонарём, коротко бросали пару слов. Если ответ устраивал — шли дальше. Если нет, водителя или пассажира вытаскивали на обочину.

Пока они двигались в нашу сторону, успели выдернуть троих солдат. Молодых, лет по двадцать. Один пытался что-то объяснять, размахивая какой-то бумажкой. Жандарм забрал у него бумажку, посветил, скомкал и сунул себе в карман. Хоть в рожу не бросил, и то слава богу.

Всех троих отвели к обочине, метров на двадцать вперёд.

Там я разглядел ещё двоих жандармов и грузовик с откинутым задним бортом. Возле грузовика, под тентом, уже топталась группа человек в десять. Стояли смирно, сбившись в кучу, руки держали за спиной.

Схема работы простая. Патруль идёт вдоль колонны, проверяет всех, кто двигается на запад. Если что-то не устроило, задерживают и отводят к машине, там их принимают. Как машина наберётся, бедолаг отвезут. Куда — вопрос отдельный, но точно могу сказать: финал будет очень печальный.

— Ищут отбившихся, — тихо высказался Светлов. — Февральский приказ. Военнослужащий вне подразделения без подтверждённого предписания считается дезертиром. Разбираются на месте.

Про февральский приказ я знал.

В прошлой жизни, когда рыл архивы по «Колоколу», перелопатил гору всего смежного. В том числе читал про Standgerichte, летучие военно-полевые суды, образованные в феврале сорок пятого. Состав предельно простой — судья, партийный функционер и офицер. Всего трое. Заседание, если это можно так назвать, длилось не более пятнадцати минут. Решение обжалованию не подлежало и исполнялось немедленно.

Меня тогда позабавило сходство с другими тройками, которые после развала Союза наши либералы и псевдопатриоты использовали, чтобы ткнуть пальцем в «кровавый» режим.

Колонна снова дёрнулась вперёд, справа потянулись унылые, облезлые липы.

— Твою мать… — выругался сквозь зубы Карась.

Я проследил за его взглядом. Напарник смотрел на деревья и на то, что эти деревья «украшало».

Трупы. Два, если говорить точнее.

Висели на нижних суках, невысоко, метрах в двух над землёй. Так, чтобы с дороги было видно. Первый — молодой солдат в распахнутой шинели. Сапога на левой ноге нет, правая всё ещё обута. Второй вроде как постарше, в гражданском пальто поверх формы.

У каждого на груди виднелась картонка на бечёвке.

Фонарь в руках одного из жандармов полоснул по воздуху, очерчивая круг, и я смог прочесть надписи.

«Ich bin ein Feigling». Я трус.

«Ich habe die Truppe verlassen». Я покинул часть.

Написано было от руки. Аккуратно, крупно, по линеечке. Кто-то сел, взял чёрный карандаш, разлиновал картон, чтобы буквы не гуляли, и старательно вывел.

Вот эта линеечка меня почему-то взбесила сильнее остального.

Трупы — дело привычное. Как бы это ни звучало. Насмотрелся ещё в прошлой жизни. А уж тут, на войне, смерть вообще обыденное явление. Но чёртовы линейки реально вывели меня из себя. То есть перед тем как повесить человека на суку, кто-то потратил десять минут на аккуратность. Чтобы читалось хорошо. Чтобы издалека было видно.

Но самое отвратительное — на липах висели немцы, а мимо них шла колонна, тоже, между прочим, немецкая. И все эти «херры» и господа на повешенных даже не смотрели. Просто не замечали их. Обычная деталь пейзажа, вроде верстового столба.

— Не дергаться, всем сидеть спокойно, — тихо произнес Карась, — Говорить будет наш штурмбаннфюрер.

— Думаете, доберутся до нас? — шепотом спросил Сидорчук.

— Не думаю. Уверен, — спокойно ответил Мишка, — Машина слишком хорошая. Не похожа на остальные. Светлов, слушай мой приказ. Жопу порви, но вытащи нас отсюда.

Митя молча кивнул. Он сосредоточенно смотрел вперед, на приближающийся свет фонаря.

Не прошло и пяти минут, как рядом с нашим автомобилем раздалось громкое:

— Halt! Ausweise! (Стой! Документы!)

А мы как бы и так стояли. Двигаться было некуда — «Опель» упёрся в подводу, подвода в тягач. Перед тягачом маячили две коровьи задницы.

Сидорчук убрал руки с руля, чтобы жандарму, который светил фонарем было видно — никто никуда не собирается ехать.

Цепных псов было трое, действовали они грамотно.

Первый, тот самый, что орал, встал перед капотом, направил свой чертов фонарь прямо в лобовое стекло. Второй обошёл машину справа, остановился у заднего крыла, откуда ему просматривался весь салон через боковое стекло. Автомат он держал стволом вниз, но руку с рукоятки не убирал. Третий остался на обочине, метрах в пяти. Он вообще не двигался — просто хмуро пялился на нашу компанию.

Классическая расстановка. Так и должны работать те, кто не первый месяц шерстит дороги.

Луч фонаря прополз по Сидорчуку, скакнул назад, зацепил меня и остановился на Мишке. На его разорванном рукаве, на грязной тряпке перевязи, на погонах. На стальном браслете, пристёгнутом к стойке.

— Was ist das denn? (Это что такое?) — начал крикливый жандарм, шагнув к водительской двери.

Он так ошалел, увидев советского офицера, что даже фонарь опустил.

Договорить фриц не успел.

Светлов выбрался из машины. Молча. Не спеша. Захлопнул за собой дверь, вышел вперед и остановился в двух шагах от жандарма. Потом заложил руки за спину и несколько секунд просто стоял, смотрел немцу в лицо. Не говорил ни слова.

«Пёс» медленно поднял фонарь. Теперь свет падал не в салон, а на нашего «штурмбаннфюрера». Если говорить более конкретно, на его погоны и на ромб, пришитый к левому рукаву. Особенно хорошо фонарь высвечивал две буквы на ромбе — SD.

— Опустите фонарь, — тихо сказал Митя.

Рука фрица медленно пошла вниз.

— Ваше звание и фамилия, — коротко бросил Светлов.

— Обер-фельдфебель Кранц, герр…

Договорить фрицу лейтенант не дал. Резко взмахнул рукой, прямо перед лицом жандарма. Причем это был такой взмах, будто Светлов хотел отвесить Кранцу пощечину.

Затем «штурмбаннфюрер» вытащил из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл одним движением и поднял на уровень жандармского лица. Не отдал в руки, а именно поднял и держал перед носом, чтобы тому было максимально неудобно проверять документ.

Обер-фельдфебель Кранц возмущаться не стал, просто молча уставился в «книжечку».

Я видел его физиономию через боковое стекло. Не могу сказать, что он испугался — жандармы народ тёртый, их так просто не проймёшь. Но что-то в нём изменилось. Появилось напряжение, что ли. Кранц весь будто подобрался.