Наверху мы свалили его в «Опель», на заднее сиденье.

Я вернулся к ящику. Сколько ставить? Много — успеют найти и остановить. Мало — не доедем. Повернул ручку наугад, примерно до середины.

Внутри затикало.

За руль пришлось сесть самому, больше некому.

Тоннель мы пролетели за считаные секунды. Лампы под потолком слились в одну пунктирную линию. Двое работяг в серых спецовках шарахнулись к стене вместе со своей тележкой.

Сзади послышались крики. Похоже, нашли Зайделя.

Грохнул выстрел. За ним ещё один. Заднее стекло осыпалось Мите на голову.

— Гони! — заорал Карась.

Я и так гнал.

Впереди выросла арка. Часовой с карабином выскочил на середину проезда, вскинул руку. Потом сообразил, что тормозить никто не собирается, и прыгнул в сторону.

«Опель» вылетел из-под арки на площадку. В лицо ударили прожекторы.

И в эту самую секунду гора у нас за спиной вздохнула. Именно вздохнула, по-другому не скажешь. Глухо, утробно, всем нутром.

А потом бабахнуло.

Ударило так, что «Опель» чуть ли не подбросило. Причём сначала я это почувствовал задницей, через сиденье, и только потом услышал. Руль рванулся из рук, машину потащило боком, как по льду. Из арки за нашей спиной вышибло тучу пыли вперемешку с каменной крошкой, по крыше и багажнику забарабанило, будто кто-то сыпанул сверху ведро щебня.

Прожекторы разом метнулись вверх, к горе. Оно и понятно. Когда под боком взрывается гора, смотреть хочется на неё, а не на какую-то легковушку.

Кое-как выровняв машину, я вдавил педаль в пол. До ворот оставалось метров сто.

И вот тут начиналось самое интересное. Что мы имеем? Шлагбаум с противовесом, по бокам бетонные надолбы. Снести его «Опелем» не получится, там балка толщиной с хорошее бревно, легковушка об неё просто сложится в гармошку. Объехать негде. Остановиться и вежливо попросить, чтобы открыли, по понятным причинам тоже не вариант.

Плана у меня, если честно, не было. Вообще никакого. Весь расчёт строился на том, что на выезде здесь никого толком не проверяют, а «хорьху» днём открыли заранее. Только «хорьх» выезжал чинно-благородно, и гора у него за багажником не взрывалась.

И вдруг шлагбаум пополз вверх.

Сначала я решил, что мне мерещится. Пыль, прожекторы, после лестницы в глазах до сих пор плавали круги. Но нет. Балка поднималась. А на противовесе всем своим весом висел унтер. Тот самый, с бычьей шеей.

Не знаю, что творилось у него в башке. Может, решил, что на объекте авария и начальство уносит ноги. Может, вообще ничего не решал. Но за сегодняшний день этот фриц твёрдо усвоил одну вещь: если к воротам едет машина с офицером, шлагбаум должен быть поднят. Заранее. Иначе бьют перчатками по морде, а потом прикладом в живот. Вот у него и сработало. Гора летит к чертям собачьим, а он открывает ворота герру штурмбаннфюреру.

Говорил же я Светлову, собака быстро запоминает, за что её бьют.

Молодой штурмман торчал возле караулки с открытым ртом и пялился на гору. Про нас он, по-моему, вообще забыл.

А вот третий не забыл. Усатый роттенфюрер, которому ещё на въезде очень не понравились наши рожи. Этот по морде сегодня не получал, и на гору он не смотрел. Он смотрел на «Опель». Автомат уже держал в руках.

Под балкой мы проскочили, когда она не успела подняться даже наполовину. Прошла над самой крышей. Мимо мелькнуло лицо унтера, белое, с выпученными глазами. Будь у него свободны руки, он бы, наверное, ещё и козырнул.

А потом в спину ударила очередь. Чёртов усач всё-таки решил довериться интуиции. И, кстати, был прав.

Звук вышел такой, будто по багажнику несколько раз подряд врезали молотком. А потом мне с размаху что-то ударило по левому плечу. Именно так это и ощущается. Никакой боли, никакого огня, про который любят писать в книжках. Просто тупой удар, после которого рука на пару секунд перестаёт быть твоей.

Руль удержал правой. «Опель» вильнул, чиркнул крылом по надолбе, выровнялся и вылетел на дорогу.

Сзади с опозданием проснулся пулемёт на вышке. Первая очередь прошла высоко над крышей и улетела в лес. Вторая легла уже ближе, по обочине. Третьей не случилось. Дорога нырнула за поворот, между нами и вышками встали ели.

— Все целы? — крикнул я.

— Я цел, — отозвался Карась. — Майор, ты там живой?

— Живой, — донеслось с заднего сиденья. Голос у Мити был такой, будто он сообщает нам крайне неприятную новость.

Про своё плечо я говорить не стал. Пальцы на левой шевелились, но поднять руку не получалось. Под шинелью было мокро и горячо. Ладно, с этим разберёмся потом.

Дальше была дорога.

Куда ехать, мы понимали в самых общих чертах. На запад. Наши стояли на Одере, это три с лишним сотни километров, очень до хрена. Американцы находились гораздо ближе. Насколько ближе — никто из нас толком не знал. Зато имелся надёжный ориентир. За то время, что мы проторчали возле объекта, я ни разу не видел, чтобы хоть одна колонна шла на запад. Оттуда — сколько угодно. Обозы, штабные машины, беженцы с тележками. Значит, нам против течения.

На карте, которую Мишка разложил на коленях и подсвечивал фонариком, между нами и американцами лежал Тюрингенский лес. Горы, сплошной ельник и дороги, проложенные, судя по всему, очень пьяным человеком. Севернее оставался Ордруф с полигоном и гарнизоном, туда соваться не стоило. Взяли южнее, через перевал.

Вот по этим дорогам я и гнал. Наверху, на перевале, ещё лежал снег, и на каждом повороте зад «Опеля» норовил уйти в сторону. В две тысячи двадцать пятом за такую езду у меня отобрали бы права. Пожизненно.

Через разбитое заднее стекло в салон лупил ветер. Холод стоял собачий.

Передачи переключал Мишка. Левая рука у меня повисла плетью, правой я держал руль. Приходилось выжимать сцепление и орать, какую втыкать. Капитан тянулся к рычагу здоровой рукой через себя, дёргал его и орал в ответ всё, что думает обо мне, об этой машине и о немецких дорогах. В общем, получилась у нас коробка-автомат с голосовым управлением. Кстати, на двоих с Карасём выходило ровно две рабочие руки. Обе правые.

На панели лежал сухарь. Надкусанный. Старшина вечно их грыз. Мишка косился на этот сухарь километров пять. Потом взял его и выкинул в окно. Молча.

Погони не было. Первые полчаса я ждал, что из-за поворота вынырнут фары. Не вынырнули. Что вполне объяснимо. Фрицам на объекте сейчас не до нас, у них гора сложилась вместе с её содержимым. Караул, конечно, запомнил и херра штурмбаннфюрера, и машину. Только докладывать теперь не по чему. Телефонный узел, скорее всего, тоже. Пока поднимут тревогу в городке, мы будем уже далеко.

Дважды навстречу попадались колонны. Грузовики, подводы, пешие. Шли без света, впритирку к обочине. Один раз на развилке стояли жандармы с бляхами на груди. Тормозить нас они не стали, только проводили взглядами. Тоже логично. Эти ребята ловят тех, кто бежит от фронта. Легковушка с офицером, которая несётся в обратную сторону, им не интересна. Туда сейчас по доброй воле едут либо герои, либо идиоты. Ни тех, ни других не задерживают.

К утру стало совсем хреново. Всем троим.

Митя сначала ругался на каждой кочке, потом затих. Карась дважды перегибался назад. В первый раз снял с его бедра ремень и туго перетянул рану тряпкой. С ремнём дольше пары часов нельзя, останешься без ноги. Во второй раз проверял повязку. И оба раза возвращался с таким лицом, что я ничего не спрашивал. Сам капитан сидел серый, мокрый и явно не в лучшей своей форме.

У меня рукав промок до самой манжеты, с пальцев капало на сиденье. В голове шумело, дорога то и дело начинала двоиться. Пару раз я ловил себя на том, что еду с закрытыми глазами.

— Останови, — хрипло потребовал Мишка. — Дай я сяду.

— Куда ты сядешь? У тебя одна рука.

— А у тебя сколько⁈ — заорал он. — Ты на рукав свой глянь! Думаешь, я слепой? Останови, говорю!

— Некогда пересаживаться. Доедем.