— Знаем, — ответил я. — Не первый день замужем.

Мы со Светловым выбрались из «Опеля». Митя привычно подобрался, вздёрнул подбородок, натянул на физиономию ледяную эсэсовскую маску. Штурмбаннфюрер вернулся на службу.

Дверь ателье оказалась заперта. Оно и понятно — кому в такое время фотографироваться. Я подёргал ручку, потом стукнул кулаком по косяку. Раз, другой.

Тишина.

Стукнул сильнее.

За стеклом, в глубине, что-то шевельнулось. Мелькнула тень, послышалось шарканье. Кто-то живой всё-таки был.

— Geschlossen! — донеслось из-за двери. Голос старческий, надтреснутый. — Закрыто! Приходите после войны!

Мрачноватая шутка. Похоже, у деда с юмором всё в порядке. По нынешним временам — большая редкость.

Митя шагнул к двери, затем негромко, но очень весомо высказался. Естественно, по-немецки.

— Открой дверь, скотина. Пока ещё есть что открывать.

Тот, кто находился в доме, на мгновение вообще перестал двигаться. Наверное, соображал, насколько реальна угроза. Потом заскрипел засов, лязгнул замок, и дверь приоткрылась.

На пороге стоял старик. Лет семидесяти, а то и больше. Сухонький, сгорбленный, в старом вязаном жилете поверх несвежей рубахи. Седые волосы всклокочены, на носу очки с толстыми стёклами, за которыми моргали подслеповатые, выцветшие глаза. Руки чуть подрагивали — то ли от старости, то ли от страха. Форму нашего комсомольца он, конечно же, успел рассмотреть.

Однако, что меня искренне удивило, старик не бросился заискивать, не залопотал угодливо. Хотя такое поведение в присутствии эсэсовца самое расхожее.

Дедок просто смотрел. Устало и как-то обречённо, будто давно уже ничего хорошего от жизни не ждёт. Ну подумаешь, явился офицер СД. Да и чёрт с ним.

— Чем могу служить господам? — спросил фриц вполне спокойно.

Ни «Хайль Гитлер», ни вскинутой руки. А ведь при виде эсэсовской формы полагалось. Другой бы на его месте вытянулся в струнку и рявкнул положенное приветствие — из страха, из привычки, чтоб не сочли неблагонадёжным. Старик же просто вежливо спросил, чем может служить. Мелочь, но я её отметил. Дед явно был не из тех, кто по утрам целует портрет фюрера.

— Вы фотограф? — Митя оглядел его сверху вниз, брезгливо, как офицер СД и должен смотреть на всякую мелкую сошку.

— Кёлер. Вильгельм Кёлер. — Старик чуть склонил голову. — Держу это ателье сорок лет. Держал, — поправился он. — Теперь уж, наверное, всё.

— Нам нужна фотография. Для документа. — Митя не тратил времени на любезности. — Срочно. Сейчас же.

Старик перевёл взгляд с Мити на меня, потом обратно. В подслеповатых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Оно и понятно — офицеру СД в такое время фотографироваться на документ? Когда полгорода бежало, а другая половина сидит по подвалам? Странно.

Но спрашивать он ничего не стал. Умный дед. Понимал, что лишние вопросы человеку в его положении только вредят.

— Проходите, — вздохнул Кёлер, отступая в сторону и придерживая дверь. — Сделаю, что смогу. Только… господа, у меня всё по старинке. Пластины, проявка. Быстро не выйдет. Час, а то и полтора.

Я мысленно чертыхнулся, покосился на Митю. Времени в обрез, а тут ещё эта возня с проявкой. Но выбора не было. Карточка нужна кровь из носу, другого фотографа в этом вымершем городишке мы не найдём.

— Час, — отрезал «штурмбаннфюрер» тоном, который не предполагал дискуссии. — Не полтора. Час.

— Постараюсь, — покорно кивнул старик и двинулся внутрь ателье.

Съёмка много времени не заняла.

Кёлер усадил Митю на скрипучий стул перед тусклым задником, пару минут повозился с громоздким аппаратом на треноге, затем накрылся чёрной тряпкой, глухо из-под тряпки велел «не моргать» и пыхнул магниевой вспышкой. Сделал два кадра для верности. Всё.

Пока старик колдовал над своим чудо-аппаратом, он без конца что-то бубнил. Сначала я не вслушивался особо. Бубнёж Кёлера был похож на стариковское желание поговорить хоть с кем-то. Пусть даже этот «кто-то» — офицер СД. Мне кажется, фотограф вообще не воспринимал Митю как нечто опасное. Он упорно называл его «молодой человек» и совершенно не нервничал.

Однако мой мозг на автомате подключился к тому, что говорил немец. Начал механически перерабатывать информацию — на случай, вдруг там есть что-то полезное.

В итоге я узнал, что Кёлер всю свою жизнь провёл именно в этом городке, что у него была семья: чудесная жена и двое сыновей. Двое «самых замечательных мальчиков на свете». Обоих сыновей забрала война. Старший погиб под Сталинградом, младший — вообще неизвестно где. Даже похоронки толком не пришло, просто перестал писать. Жену схоронил ещё до всей этой катавасии. Остался один как перст в пустом доме, при своих пластинах и пожелтевших портретах чужих людей.

В общем, по факту старик оказался одиноким человеком, который потерял всё, что имел. Не из тех, кто пляшет под фюрера. Из тех, кого этот фюрер раздавил, походя, вместе с миллионами других.

— Приходите через час, — сказал Кёлер, когда закончил со Светловым. — Постараюсь успеть.

Смысла торчать в ателье не было, поэтому мы вышли на улицу. Уселись в машину, переехали поближе к глухому переулку. Постояли, покурили. Митя молчал, Карась дремал, Сидорчук по привычке зыркал по сторонам. Время тянулось паскудно медленно, но деваться некуда.

Ровно через час вернулись в фотоателье. Кёлер подготовился к нашему возвращению. Помимо конверта с фотографиями, нас ждал ещё чай. Реально. Старик вскипятил воду, разлил её в чашки с заваркой и вполне искренне предложил посидеть немножко, отдохнуть от службы. Причём сделал он это не потому, что Митя кто-то там важный, — думаю, фотограф просто очень сильно страдал от своего одиночества. На Митину важность ему как раз было совершенно плевать.

К сожалению, пришлось отказаться.

Кёлер посмотрел на нас грустным взглядом побитой собаки, сказал, что ему очень жаль, взял конверт и протянул его Светлову.

Снимки вышли неплохо. Строгие, чёткие. То, что нужно для документа.

С Кёлером мы, кстати, расплатились за услугу. Не деньгами, конечно. Кому они сейчас нужны? Митя молча положил на стол пачку немецких сигарет и банку немецкой же тушёнки из наших запасов. По нынешним временам — целое состояние. Старик глянул, кивнул, искренне поблагодарил. По-моему, он вообще ни на какую оплату не рассчитывал.

— Заходите ещё, — устало сказал фотограф, когда мы уже направились к выходу. — А то с тоски иной раз кажется, что помру.

Ни я, ни Светлов немцу не ответили.

Вышли, загрузились в «Опель» и покатили обратно на станцию.

Полдела сделано. Фото есть. Теперь предстояла вторая часть. Гораздо сложнее. Необходимо чистый бланк превратить в новое удостоверение. А для этого нужна пишущая машинка. С латинским шрифтом.

Как решить данную проблему, придумал Светлов. План был простой и наглый, как всё гениальное.

— По прибытии, — негромко проговорил он по-немецки, глядя в окно, — я потребую у коменданта кабинет и пишущую машинку. Заявлю, что намерен немедленно составить рапорт о происшествии. Убит офицер СД, диверсия на узле — дело серьёзное, требует срочного доклада наверх. Ни один человек в здравом уме не удивится, что эсдэшник желает изложить всё по горячим следам. И уж тем более никто не сунется мешать. СД пишет свои бумаги в одиночку. Это святое.

— Годится, — согласился Карасёв. — Тогда так и делаем.

На станцию вернулись раньше, чем рассчитывали. Часы показывали начало одиннадцатого. До полудня оставалось ещё прилично времени. Даже с запасом.

Митя, не мешкая, отправился к коменданту. Я, как положено, следом.

Разговор вышел коротким. После утренних представлений майор боялся нашего «штурмбаннфюрера» до икоты и готов был на всё, лишь бы тот поскорее убрался с глаз долой. Так что, когда Светлов заявил, что ему нужна отдельная комната и пишущая машинка для составления секретного рапорта, комендант даже обрадовался. Не пришлось ни давить, ни грозить.