— Давно?

— Дня три-четыре. — Старшина потрогал край отпечатка. — Видите, кромка обвалилась и подсохла? Свежий след держит форму, стенка острая. А тут уже осыпалось.

Он поднялся, прошёл ещё несколько шагов и снова присел.

— Глядите на комья. Копыто или колесо землю выбрасывает назад, против хода. Вон, вон и вон, все хвостики в одну сторону смотрят. Значит, шли они от деревни на дорогу.

Ильич кивнул на кусты у обочины.

— И вон ещё. Ветки обломаны с одной стороны, все в ту же сторону завёрнуты. Так бывает, когда мимо гонят скотину. Корова, она же прёт по прямой. То есть уходили со всем добром и со скотиной. Днями тремя раньше нас. Думаю, деревня действительно где-то рядом, и там скорее всего никого нет.

Он покрутил головой, а потом махнул рукой в сторону развилки.

— Нам туда. Там должно быть жильё.

— Ну ты даёшь… солдат… — усмехнулся я.

Сидорчук еле заметно поморщился. Ему сильно не нравилось, что я обращаюсь к нему как к немецкому рядовому, но старшина понимал: это необходимость.

— Охоту люблю, — пожал он плечами. — Да вы и сами знаете. Не раз уже мои умения нам на руку были. — Ильич глянул на меня хитренько, а потом добавил ехидно: — Герр унтер-офицер.

Мы вернулись к машине. Расселились по местам и поехали вперёд. Метров через пятьсот увидели покосившийся деревянный указатель, на котором белой краской было написано «Gross-Tiefenbach».

— Сворачивай, — велел я старшине.

Деревня Гросс-Тифенбах вынырнула из темноты минут через десять. Вся разом, десятком крепких строений. Она оказалась небольшой и сильно напоминала картинку с открытки.

Фрицы строились основательно. Добротный красный кирпич, крутые черепичные крыши, высокие каменные заборы. Всё аккуратно, плотненько. Дома стояли не абы как, а фасадами вдоль единственной улицы. Даже в темноте было видно, что линия ровная, будто ее вывели по линеечке.

Двигаться вглубь деревни пока не стали. Сидорчук остановил машину неподалёку от первого двора, выключил зажигание.

Тут же навалилась тишина. Мёртвая, давящая.

Любое поселение подобного типа всегда живёт в звуках. Лай собак, мычание коров, истошный ор кошек — что угодно. Здесь же не было ни черта. Деревня выглядела пустой. Кованые ворота нескольких дворов были распахнуты настежь. Судя по всему, местные бежали быстро, прихватив только самое ценное.

Я вытащил из Мишкиного сапога ключ от наручников, отстегнул браслеты. Карась тут же завозился, тряхнул затёкшей рукой.

Мы с Сидорчуком вышли на улицу, замерли возле «Опеля», сканируя темноту.

— Никого нет, — констатировал Ильич.

Я обернулся к Светлову, который уже выбирался со своего места.

— Герр штурмбаннфюрер, — негромко обратился к нему. — Поищу воду, а вы с солдатом…

Старшина снова недовольно хмыкнул. Ну ладно. Можно и без солдата. По документам он у нас Ганс Риббех.

— А вы с Гансом, — исправился я, — оставайтесь возле машины. Будьте внимательны. Мало ли.

Вообще конечно командир группы Мишка, но сейчас никто не возражал, что я немного перетянул данную функцию на себя.

Лейтенант молча кивнул. Он тоже прекрасно понимал: в этой неестественной тишине может таиться любая дрянь. Засада дезертиров, например. Если жители покинули село около трех дней назад, тут могли обосноваться новые «постояльцы».

Я взял автомат и двинул по улице.

Метров через двести передо мной появилась площадь. Хотя площадью это назвать язык не поворачивался. Так, расширение улицы, шагов сто в поперечнике, мощённое булыжником.

Посреди «лобного места» стояла липа. Старая, толстая, с обрубленными по кругу ветвями — такие немцы сажают в центре деревни и потом двести лет считают своей главной достопримечательностью.

Слева от липы находилось приземистое здание с широкими воротами. Пожарный сарай. Ворота приоткрыты, внутри пусто. Помпу увезли, что логично: вещь ценная, на колёсах, в хозяйстве пригодится.

Напротив — двухэтажный дом с вывеской на кронштейне. Вывеску мотало ветром, и она поскрипывала. Единственный звук на всю деревню. Я задрал голову, прочитал: «Zur Linde». Трактир «У Липы», стало быть. Название незамысловатое, зато прямо в точку — вот тебе липа, вот тебе и трактир при ней.

Окна первого этажа были выбиты. Причём не осколками снаружи, а изнутри. Справа от трактира торчал столб с деревянным козырьком и застеклённым щитом. Доска объявлений. За стеклом висели три бумажки. Я подошёл, зажёг спичку, прикрывая её ладонью.

Первая — распоряжение об учёте молочного скота. Октябрь сорок четвёртого.

Вторая — про светомаскировку.

Третья, самая свежая и самая короткая, извещала население, что покидать место жительства без разрешения запрещено. Виновные подлежат ответственности по законам военного времени. Датировано пятым марта.

Ну да. Судя по распахнутым воротам и пустым дворам, население это распоряжение изучило внимательно и сделало ровно наоборот.

Прямо у липы, на невысоком постаменте, стоял камень. Обычный серый обелиск, метра полтора. Я подошёл ближе.

На камне была прикреплена табличка со списком фамилий, указаны две даты. Четырнадцатый и восемнадцатый годы. Что-то типа памятника погибшим в Первой мировой. Всего восемнадцать фамилий. Некоторые повторялись. Три Ланге, два Хеммерлинг, четыре Штрак — видимо, братья или родня.

Забавно. Деревня крохотная, а у них тут и трактир, и памятный камень, и доска объявлений, и даже пожарный сарай имеется. Одно слово — бюргеры, мать их так.

Колодец нашёлся тут же, на площади. Он прятался прямо за липой, по пути к пожарному сараю. Логично.

Выглядел источник воды под стать деревне — фундаментально. Круг из тёсаного камня по пояс высотой, швы аккуратно затёрты раствором. Сверху — двускатный навес на четырёх дубовых столбах, крытый той же черепицей, что и дома. В два передних столба врезаны чугунные опоры, в них ходит толстый деревянный вал с кованой рукоятью.

С вала свисала цепь. Тяжёлая, промасленная, без единого ржавого звена. За колодцем тут следили не для галочки.

Я осторожно положил автомат на край каменного круга, чтобы в случае чего перехватить оружие за долю секунды. Взялся за рукоять, крутанул ворот. Механизм жалобно скрипнул. В ночной тишине этот звук резанул по нервам, как пенопласт по стеклу.

Вытащил тяжёлое дубовое ведро, окованное по краю железной полосой. Вода плескалась через край, заливая брусчатку.

Бросаться к воде и жадно пить было бы верхом идиотизма. Сначала зачерпнул горстью, поднёс к носу. Понюхал. Почти как родниковая. Химией вроде бы не отдаёт. С другой стороны, если травили, то чем-то наподобие мышьяка. А его по запаху в воде хрен определишь.

Немецкая армия получила чёткий указ при отступлении уничтожать всё, что получится. Конкретной задачи портить водоёмы и колодцы у них вроде нет. Да и деревенька выглядит вполне целой. Однако могли постараться местные. Мы же для них захватчики и враги.

Правда, надежда, что вода чистая, всё же имелась. В деревню приказ спускают сверху, исполнять его должен кто-то конкретный. Староста, местный начальник, человек с фамилией и семьёй. Немцы со своих мест снимаются тяжело и всё равно упорно верят, что это временные меры. Стал бы староста портить деревенский колодец? Очень сомневаюсь. Он уверен, что скоро вернётся. Что они тогда будут сами делать?

Внезапно на периферии зрения скользнула тень. Слева. Метрах в пятнадцати. Со стороны пожарного сарая.

За его торцом, там, где к стене примыкала кирпичная пристройка, густо поросшая плющом, кто-то был. Силуэт мелькнул на фоне светлого раствора между кирпичами и тут же исчез.

Местные? Дезертиры? Засада?

Резко оборачиваться не стал. Продолжал пялиться в ведро, делая вид, будто напряжённо изучаю воду. Чуть сместил центр тяжести на правую ногу. Медленно, как бы невзначай, выпрямился. Сделал шаг в сторону, потом ещё один. Будто разминаю затёкшую спину.

Двигался боком, постепенно сокращая дистанцию до пристройки. А затем резко сорвался с места. В три гигантских прыжка преодолел расстояние. Нырнул за угол, левой рукой вслепую рванул затаившуюся в плюще фигуру на себя. Дёрнул с силой, выволакивая шпиона из-под стены прямо на брусчатку.