— Оружие на землю! Считаю до трёх! Раз! — голос Светлова разнёсся по улице.

Тёмный силуэт в воротах шевельнулся. Будто неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Отпустите Пауля! — крикнула девчонка.

Ага. Значит, пацана зовут Пауль. Уже что-то.

— Два! — невозмутимо продолжал считать Светлов. — После «три» унтер-офицер убьёт твоего сопляка.

Карась громко выдохнул сквозь зубы. Думаю, Мишка готов был сейчас придушить нас обоих, и меня, и Светлова. Причём если на мой счёт у капитана ещё имелись сомнения — вдруг я просто в моменте сошёл с ума и на самом деле пацану ничего не сделаю, — то по поводу комсомольца у напарника таких мыслей точно не было. От Светлова можно ожидать чего угодно.

— Это я вас убью! Отпустите Пауля! — отчаянно выкрикнула девушка.

Голос сорвался. Она была на грани истерики, и вот это уже плохо. Человек в истерике непредсказуем.

— Три, — отчётливо произнёс Светлов.

И в этот момент прямо за чёрной фигурой появилась ещё одна. Знакомая. Появилась совершенно бесшумно, как из-под земли.

Сидорчук. Он успел отойти недалеко, когда всё началось, услышал, что происходит, развернулся и тактично зашёл девчонке с тыла, через двор.

Рассмотреть в деталях, что именно происходило между этой парочкой, было сложно. Расстояние до двора метров сорок, темнота, да ещё и створка ворот наполовину закрывает обзор.

Но даже при таком раскладе я понял, что сделал старшина. Он вынырнул, схватил ствол оружия, резко увёл его вверх. Потом женский силуэт качнулся назад. Так понимаю, Сидорчук свободной рукой дернул девчонку за шиворот на себя. Приём нехитрый, но безотказный: человек теряет опору и думает уже не о сопротивлении, а о том, как бы не сесть задницей в грязь.

Раздался испуганный вскрик, потом металлический щелчок. Судя по всему, Ильич отнял ружье, переломил его. Следом прозвучало ещё несколько характерных звуков — старшина вытряхивал патроны.

— Идём, милая, — раздался наконец спокойный голос нашего водителя. Говорил он на немецком. — Всё будет хорошо, тебе никто не навредит.

Через несколько секунд Сидорчук вывел девушку со двора, они двинулись в нашу сторону. Старшина держал спутницу за плечо, так, чтобы она не смогла убежать или не вздумала, чего доброго, драться. Ружьё нёс под мышкой, стволом вниз.

Я тоже отпустил автомат и сделал шаг назад. Пацан обернулся, посмотрел на меня с недоверием, а потом рванул с места. Понёсся навстречу девушке. Подбежал, вцепился в её куртку обеими руками.

Через полчаса мы знали про эту парочку всё.

Пацана действительно звали Пауль. Пауль Ланге, если более точно. Ему действительно было восемь лет.

Девушку звали Марта. Ей в конце зимы исполнилось восемнадцать. Хотя я бы дал меньше. Слишком она казалась мелкой и худой. Теперь, при ближайшем рассмотрении, стало видно, что мужская куртка на ней болтается, как на вешалке, а сапоги велики размера на три. Волосы тёмные, собраны кое-как. Лицо перепачканное. Ну и злая, конечно, как чёрт.

Отец — Йохан Ланге. Врач. Единственный на всю округу, обслуживал Гросс-Тифенбах и ещё три деревни. Практика перешла к нему от собственного отца, дом стоит на этой же улице, третий от площади.

Мать умерла в тридцать девятом, от лихорадки.

Марте пришлось заниматься и хозяйством, и братом, и помогать отцу с приёмом больных. Кипятила инструменты, накладывала повязки, ассистировала в незначительных операциях, когда можно было обойтись своими силами, без поездки в город.

Неделю назад отца забрали. Пришёл местный крайсляйтер с двумя фольксштурмовцами. Объявил, что доктор Ланге мобилизован. Врачи требуются на передовой.

Отец пробовал возражать. Боялся оставлять двоих детей одних, когда того и гляди скоро появится советская армия. Ему объяснили, что в такое время личные обстоятельства никого не интересуют.

Когда уходил, сказал детям: ждите, я вернусь. Обязательно ждите.

Но через три дня местные приняли решение уходить из деревни. На запад, к Пренцлау. Ночью собрались, утром двинулись. Марта и Пауль остались.

— Почему? — спросил я девчонку, когда она замолчала.

Марта посмотрела на меня так, будто я идиот и на полном серьезе интересуюсь, почему вода мокрая.

— Отец сказал ждать здесь.

В её голосе звучала такая уверенность, что мне стало даже как-то не по себе. Причём не только мне. Мы все переглянулись. Я, Светлов, Карась, Сидорчук.

Попробовал зайти по-другому. Мягче, спокойнее, как объясняют очевидное ребёнку.

— Марта, послушай. Когда твой отец говорил эти слова, он не знал, что все жители уйдут. Никто этого не знал. Он думал, вы будете ждать его дома, среди своих, а не одни в опустевшей деревне. Ты понимаешь, что это очень опасно?

Девушка молчала секунды три. Потом произнесла — ровно, упрямо, точно так же, как в первый раз:

— Он сказал дождаться.

Вот и весь разговор.

И как ей сказать, что доктор Йохан Ланге скорее всего не вернётся? Либо это произойдёт через два-три месяца. А за два-три месяца с самой Мартой может случиться что-то плохое. Ей повезло, что она нарвалась на нас. А если бы это были какие-нибудь отморозки?

Повисла пауза. Долгая, неудобная. Марта стояла, прижав к себе Пауля, и смотрела в брусчатку. Ждала.

Тут надо честно сказать одну вещь. Про себя, про отца, про деревню и про всё остальное девчонка рассказала нам не потому, что вдруг прониклась доверием. И уж точно не потому, что мы ей понравились. Четверть часа назад один из нас держал автомат у спины её брата, а второй вслух отсчитывал секунды до выстрела.

Она говорила, потому что боялась. Не меня, не Сидорчука и не Мишку, советского офицера, пусть даже пленного.

Она боялась Светлова.

Комсомолец за всё это время не повысил голос ни разу. Не тронул её пальцем, не пригрозил, не сказал ни единого лишнего слова. Просто стоял, заложив руки за спину, и задавал вопросы ровным, вежливым, абсолютно пустым тоном.

Этого хватало. Марта отвечала быстро и подробно, будто боялась, что за паузу с неё спросят отдельно.

Вот что делает с человеком мундир с двумя буквами на рукаве.

Светлов помолчал, а потом произнёс — так же спокойно, без выражения:

— Ты можешь нам помочь, девочка.

Марта вскинула голову, посмотрела на нашего штурмбаннфюрера с недоверием, изрядно приправленным страхом.

— Помочь? — переспросила она глухо.

— У нас раненый, — Митя кивнул в сторону «Опеля». — Советский офицер. Он представляет ценность и должен доехать до места назначения живым. Но его состояние оставляет желать лучшего. Твой отец был врачом. Ты помогала ему. Значит, кое-что умеешь.

Всё, что говорил Светлов, вообще ни разу не было похоже на просьбу. Митя просто поставил девчонку перед фактом.

Марта перевела взгляд на меня, словно молча спрашивала: «Этот офицер не шутит?» Потом снова посмотрела на комсомольца.

— Пленный, — растерянно повторила она. — Русский?

— Тебя это не касается, — отрезал Митя. — Ты сделаешь всё, что нужно, аккуратно и хорошо. После этого мы уедем. Тебя и мальчика никто не тронет.

Светлов многозначительно замолчал. Пауза вышла ровно такой длины, чтобы Марта успела прикинуть, что будет, если она откажется. Судя по тому, как дёрнулся её подбородок, картинка девчонке не понравилась.

— Мне нужна вода, — тихо сказала она. — Чистая. И свет.

— Вода есть, — отозвался я. — Свет организуем.

Сидорчук уже вернулся с площади. После того как всё устаканилось, он снова отправился за водой, повторно. Притащил флягу и котелок, наполненные до верха. Девчонка нас, кстати, заверила, что с колодцем никто ничего не делал. Старшина поставил свою ношу на землю, вопросительно глянул на меня. Я коротко кивнул на девушку: мол, теперь всё с ней. Ильич сообразил, принёс из машины запасной бинт, фонарь.

Карася усадили на подножку, Марта устроилась напротив. Для того чтобы ей было удобно, Ильич приволок какой-то чурбак. Где только нашёл его? Теперь лица капитана и немецкой девушки оказывались на одном уровне, и раненую руку было удобно держать на весу.