В принципе, понятно, почему вагонов всего шесть. Груз для отправки разделили на несколько частей. Здесь только половина. Думаю, из-за проблем с логистикой или ради безопасности, чтобы авиация союзников не расхреначила сразу всё оборудование.

И вот эта половина застряла на станции, остальное зависло на заводе. А теперь вообще превратилась в мусор, после нашей фееричной вылазки через Одер.

Но даже этот скромный эшелон стоил того, чтобы лезть ради него за линию фронта.

Почти одновременно с нашим приближением к составу из-за пакгауза с торца станции вынырнул «Опель» и встал неподалёку, у крайнего пути. Ефрейтор ткнул пальцем в вагоны, промямлил что-то про охрану, которую сняли буквально пару минут назад из-за срочной необходимости отправить подмогу на пост, и был отпущен Митей одним брезгливым кивком. Умчался юный фриц так быстро, что только пятки сверкали.

Мы остались вдвоём со Светловым. Карась и Сидорчук по-прежнему не покидали машину. Наблюдали за нами со стороны.

И вот тут настал момент, которого я ждал, честно говоря, последний час. Долгая дорога дала мне возможность хорошенько всё взвесить. Вывод, к которому пришёл, с одной стороны был неутешительным, а с другой… С другой он чётко и понятно прорисовывал передо мной следующие мои действия. Другой вопрос, что эти действия надо согласовать с группой. И они группе сильно не понравятся. Особенно Светлову. Он самая большая проблема. Если Карася я смогу убедить прислушаться к доводам, которые собираюсь озвучить, комсомолец, мне кажется, на первой же фразе заткнёт уши и притворится глухим.

Дело в том, что план, который я выстраивал в голове изначально, сильно изменился.

Взрыв эшелона — это мало. Вот что я понял, когда мы тряслись по просёлочной дороге.

Уничтожим груз — создадим неудобства немцам. Им придётся срочно собирать новое оборудование. Да, это сложно. Учитывая, что в мае советские войска уже будут гулять по Берлину, почти невозможно. Но! В штольне собрана половина. Я видел это по тем фотографиям, которые нашлись в чемодане Раабе. И в принципе, при желании, немцы смогут убедить америкосов помочь им вывезти недоделанную приблуду, чтобы закончить работу на союзнической территории. Туда же стянут всё, что нужно, для доработки: рентгеновские аппараты, свинец, хренец, хоть самого черта.

Недоделанный «Колокол» — это проблема, но решаемая. Значит, у фрицев не должно быть вообще ничего. А такой расклад возможен только в том случае, если мы вместо запланированного взрыва эшелона, уничтожим штольню вместе с её содержимым.

Я обернулся, посмотрел в сторону, где остановился «Опель». Думаю, заводить разговор надо сначала с Карасём. Он хотя бы выслушает.

— Герр штурмбаннфюрер, — посмотрел на Светлова, который с умным видом изучал вагоны, — мне срочно надо проверить пленного.

У Мити аж глаза на лоб полезли от моего заявления.

— Мне казалось, герр унтер-офицер, — начал он медленно по-немецки, как и я, — что времени не очень много. Мы сейчас должны попасть внутрь вагонов и проверить их содержимое. Только потом вы можете идти к пленному, чтобы вытащить из-под сиденья то, что поможет нам закончить дело. Поэтому давайте-ка мы будем вести себя ровно так, как планировали. Сейчас вскроем пломбы, изучим груз. Приказываю вам…

Я не дал Светлову договорить. Оглянулся по сторонам, проверяя наличие свидетелей, которых к счастью не было, потом шагнул к Мите, аккуратно, очень культурно сгрёб его за ворот кителя, подтянул к себе. Затем, глядя комсомольцу прямо в глаза, тихо по-русски сказал:

— Послушайте, герр. Вы в этой операции участвуете только благодаря прекрасному немецкому. По-хорошему вас тут быть не должно. По-хорошему вы должны сидеть в Управлении и ждать, когда я вернусь с отчётом. Поэтому конкретно сейчас будьте добры засунуть ваше «приказываю» себе в жопу и тихонько дать мне заниматься устранением реальной угрозы, которая чревата для нашей страны, уж простите, величайшим звездецом.

Светлов молча пялился на меня несколько секунд. Потом так же аккуратно и вежливо убрал мою руку от своего ворота. Расправил примятое сукно.

Эмоций на его физиономии не было вообще никаких — только та же ледяная эсэсовская маска, которую он натянул, едва мы выехали с дамбы. Но глаза выдавали истинные Митины чувства. В них, в этих глазах, было всё сразу — и злость, и недоумение, и то особое комсомольское упрямство, с которым лейтенант привык гнуть свою линию.

— Хорошо, — процедил он очень тихо. — Идите. Проверяйте пленного. Мне пока не известно, что вы задумали, однако имейте в виду: у нас есть план, и мы действуем строго по этому плану. Даже не пытайтесь его изменить.

— Поглядим, — коротко ответил я.

Митя дёрнул щекой. Само собой, ему, человеку Судоплатова, поперёк горла стояла моя излишняя самостоятельность. Ещё больше Мите не нравилась подозрительная закономерность — начинаем мы дело в одном ключе, а заканчиваем в другом. Причём этот «ключ» как правило появляется исключительно в итоге моих решений, которые поддерживает Карасёв.

Однако формально командир группы — Мишка, и с этим не поспоришь.

— Караульте состав, герр штурмбаннфюрер, — добавил я по-немецки. — Вы теперь при эшелоне лицо официальное. Хозяин груза. Если кто-нибудь нарисуется — гоните в шею. Уверен, у вас это получится просто великолепно.

Я развернулся и пошёл через рельсы к «Опелю».

Машина стояла метрах в тридцати, у крайнего пути, тёмным пятном. Сидорчук ошивался на улице, привалившись к капоту, и лениво поглядывал по сторонам. Изображал скучающего водителя. Карась сидел в салоне.

Пока топал к машине, на ходу подбирал нужные слова. Потому что сейчас предстояло самое сложное — убедить Мишку подписаться даже не на авантюру, а на полный трындец. Моя идея со всех сторон казалась самоубийственной. Вся наша операция, конечно, и без того не лёгкая прогулка, но я задумал абсолютный треш.

По-хорошему меня самого стоило бы за такое отправить к доктору. К психиатру. Порошочки попить.

Подошёл к машине, открыл заднюю дверцу, забрался внутрь, к Карасю. Сидорчуку велел оставаться снаружи.

— Ну? — тихо спросил Мишка. — Ты чего приперся? Надо груз сначала проверить.

— Слушай… тут такое дело…

— Ооооо… нет, — Карась затряс башкой и даже попытался отодвинуться от меня подальше, хотя чисто физически это было невозможно. — Не, нет, нет, Соколов! Я знаю это выражение лица. Не начинай, христом богом прошу.

— Чего не начинать? — я искренне «удивился».

— Ничего не начинай! Когда у тебя такая рожа, это означает только одно. Ты задумал какую-то очень поганую хрень.

— Да погоди, дай высказаться…

— Не хочу! — Карась снова затряс башкой. — Ты нас под монастырь собираешься подвести, задницей чую!

— Миша! — я крепко взял товарища за плечо. — Выслушай. Только выслушай, и всё. А потом решишь, как поступить. Хорошо?

Капитан внимательно посмотрел на меня, потом тяжело вздохнул:

— Ты ведь не отстанешь… Давай, ладно. Вываливай.

— Мы не будем взрывать эшелон, — рубанул я сразу в лоб. — Мы добьёмся, чтобы его отправили к месту назначения, загрузимся в вагон и поедем в Кравинкель. Вместе с грузом попадём в штольню и уже там устроим взрыв.

В машине повисла тишина почти на минуту, а потом Карась… заржал. Громко, от души. Правда, смех его больше был похож на нервный припадок, если честно. Потому как ровно через несколько секунд капитан резко оборвал свой хохот и категорично заявил:

— Пошёл к чёрту, Соколов. Прямо сейчас.

— Да погоди ты. Смотри, — принялся я быстро пояснять Мишке свою идею. — Уничтожение груза задержит сборку «Колокола», но не остановит. Понимаешь? Однако если мы угондошим ту часть приблуды, которую фрицы успели собрать, вместе с Доктором, документами и помощниками, которые сидят в штольне, фашисты обломаются насчёт договорённостей с американцами. У них не останется ничего, кроме бумажек, на которых что-то там нарисовано. После уничтожения штольни нам надо будет только добраться до оригинала чертежей, и всё. Но опять же, оригиналы могут находиться у Доктора. Как вариант. Потому что всё ведомство Каммлера сейчас быстро переправляют на безопасную территорию.