— Ну и как ты предлагаешь это решать? — хмуро поинтересовался Карась.

Он сидел в машине с открытой дверцей, выставив ноги наружу, и растирал затёкшее запястье. Наручники я с него снял, но браслеты держал под рукой — мало ли кто нарисуется.

— Морду Светлову перекроить? — капитан скептически покосился на хмурого комсомольца, сделал вид, будто размышляет.

Митю аж передёрнуло. Светлов не понимал, что капитан имеет в виду под этой формулировкой, но всеми фибрами души чувствовал — ничего хорошего. Он категорически не хотел ничего кроить, особенно собственное лицо.

Я и Сидорчук тоже уставились на «штурмбаннфюрера». Честно говоря, исключительно чтобы подраконить единственного человека в нашей команде, который был против авантюры с Кравинкелем и демонстрировал это в каждом слове, в каждом вздохе.

Естественно, здесь, в 1945-м, о пластике никто не имеет понятия. Наверное… Но даже если бы и имели, времени на подобные манипуляции нет.

— Не морду. — Я покачал головой. — Имя.

— Что — имя? — уточнил Карасёв.

Говорить нам приходилось по-русски, потому как обсуждение плана требовало максимального взаимопонимания. Поэтому Сидорчук то и дело окидывал пристальным взглядом территорию тупика, в котором мы расположились, на предмет появления посторонних фрицев.

— Меняем имя, — пояснил я. — В Кравинкель должен приехать другой человек. Согласно официальной версии, Раабе пропал, погиб, растворился — нужное подчеркнуть. Груз привезёт другой офицер. Тот, которого Доктор в лицо не видел и видеть не мог.

Светлов, до этого молча слушавший, чуть подался вперёд. Идея его, судя по всему, зацепила. Всё-таки, при всей своей упёртости, соображал он быстро.

— Логично, — медленно проговорил Митя. — Хартман ждёт сопровождающего от Шестого управления. Кто именно приедет — ему без разницы, лишь бы с грузом и с правильными бумагами. В СД сейчас творится абсолютная чехарда. Люди пропадают, их меняют, никто не удивляется.

— Именно, — кивнул я. — Более того, это даже правдоподобнее. Раабе действительно числится пропавшим. Свои же его и списали. А раз пропал — прислали замену. Обычное дело.

— Красиво, — буркнул Карась. — Только есть одна маленькая деталь, старлей. Чтобы стать другим офицером, Светлову нужны другие документы. А у нас, если ты запамятовал, имеются только документы на Раабе. С печатями, подписями и Митиной физиономией.

— У нас, товарищ капитан, если ты запамятовал, — я сделал акцент на последнем слове, — имеются ещё и чистые бланки, которые мы припрятали вместе с толом. На всякий случай.

Мишка хмыкнул. То ли одобрительно, то ли скептически — не понял.

Бланки мы действительно взяли с собой. Пачку чистых документов строительного управления, два пустых удостоверения, каучуковую печать. В чужом тылу любая казённая бумага с печатью может спасти шкуру. Для нас это был инструмент выживания — вдруг понадобится подделать пропуск или слепить новую филькину грамоту для патрулей. Никто не собирался использовать их для смены легенды, взяли чисто чтобы было. И настоял, кстати, на этом Светлов.

Оказалось — не зря.

— То есть, — Карась медленно осмысливал, — ты хочешь на чистом бланке напечатать новое удостоверение. На новую фамилию.

— В общих чертах — да.

— И где ты возьмёшь фотографию? — тут же уцепился капитан. — Отдерёшь с документов Раабе — испортишь. А второй у нас нет.

— Значит, надо сделать новую, — сказал я. — Найдём фотографа. Здесь, в городке.

— В городке? — Митя нахмурился. — Соколов, тут эвакуация. Половина домов брошена. Какой фотограф?

Я и сам прекрасно понимал, что шансы невелики. Городишко маленький, народ бежит, кому там сдалось фотоателье. Но других вариантов не имелось. Либо мы находим того, кто снимет и напечатает карточку, либо вся затея с Кравинкелем накрывается медным тазом прямо здесь, у эшелона.

— Значит, поедем и посмотрим, — отрезал я. — Если фотограф есть — делаем документы и выезжаем. Если нет…

Я не договорил. И так было ясно, что означает «если нет».

Светлов, кажется, на секунду оживился. Совсем чуть-чуть, но я заметил. Ему-то как раз «если нет» было только на руку. Нет фотографа — нет новых документов. Нет документов — нет поездки в Кравинкель. А значит, взорвём эшелон, как приказано, и — домой. Комсомолец всей душой болел за то, чтобы никакого фотографа в этом чёртовом городке не оказалось.

— Предлагаю ехать в город всем вместе, тут недалеко. Дробить группу нельзя, — я посмотрел на Карасёва, поморщился. — Единственная загвоздка… если встретим патруль, возникнут проблемы. Получается, офицер СД выгуливает пленного и катает его по городу. Странная история. Значит…

— Нужна немецкая форма, — закончил за меня Карась. — Чтобы я был не арестантом, а ещё одним фрицем. Тогда никаких вопросов не возникнет. К тому же по приезде в Кравинкель никакого советского пленного быть не должно. Да и в дороге тоже.

— Именно, — согласился я.

Мы переглянулись. Задачек прибавлялось. Форма, фотограф, машинка, документы. И всё это — за считанные часы, пока немцы не очухались и не начали мыслить адекватно.

— Ну что, товарищи «фашисты», — Карась криво усмехнулся, разминая плечо. — Кажется, у нас образовался небольшой списочек дел. Приступим?

— Приступим, — я усмехнулся, посмотрел на Карасёва. — Вот ты и думай. Твой опыт сейчас как нельзя кстати. По сути, нам надо провернуть кражу. Лучше без мокрухи и без пальбы.

Мишка хмыкнул. Глаза у бывшего марвихера загорелись знакомым азартом. Нет, что ни говори, а профессию он себе в прошлой жизни выбрал по велению души. даже немного жаль, что его карьера на криминальном поприще закончилась.

— А вот это, старлей, дело нехитрое, — протянул капитан, окидывая станцию цепким взглядом. — Главное — хорошенько всё просчитать.

Он на пару секунд замолчал, что-то прикидывая. Потом заговорил — деловито, вполголоса.

— Склад отпадает сразу. Лезть в охраняемое помещение — это тебе не кошелёк из кармана тянуть. Много всяких «если». Рисковать не станем.

Мишка кивнул в сторону вокзала.

— Вот туда надо. Там сейчас бардак полный. Зал ожидания забит под завязку. Все злые, невыспавшиеся, эвакуация, каждый сам за себя. Нужен одиночка. Которого можно позвать на перекур в дальний угол, отоварить по башке и раздеть. Убивать нельзя. Вернее, можно, но себе дороже. Выстрел услышат, если финкой по горлу — форму зальём кровью. Оглушить, скрутить, сунуть кляп в зубы — и готово.

— А со связанным потом что делать? — Сидорчук почесал затылок. — Найдут, развяжут, начнётся суета.

— Не найдут, — сказал я, глядя на длинные ряды составов, забивших станцию. — Тут поездов — как грязи. Одни стоят, другие вот-вот тронутся. Сунем фрица в какой-нибудь гружёный вагон, поглубже, между ящиками. Кляп покрепче, узлы понадёжнее. И пусть катится.

Карась медленно расплылся в улыбке.

— А вот это, старлей, красиво. Прям от души. — Он одобрительно цокнул языком.

— Значит, ищем одиночку. Который ждёт отправки, неприметного, — подытожил я. — Покрупнее, чтоб форма налезла на капитана. Теперь вопрос, кто отправится на «охоту»?

— Ты и Ильич, — не задумываясь, ответил Карась. — Я отпадаю по известным причинам. Светлов тоже. Штурмбаннфюрер СД — личность слишком приметная. К тому же если он позовёт покурить обычного солдата, тот помрёт сразу на месте от разрыва сердца.

Логично. У Сидорчука хороший немецкий, он может отвлечь разговором, а я подкрадусь сзади.

Через пять минут мы со старшиной уже двигались в сторону вокзала, но порознь.

Так грамотнее. Двое чужаков, топающих бок о бок и зыркающих по сторонам, — это уже маленькая процессия, на которую невольно обращаешь внимание. А поодиночке — просто солдаты, топающие каждый по своим делам.

Сидорчук пристроился у водокачки, шагах в тридцати от главного входа. Присел на какой-то ящик, вытащил пачку сигарет, закурил — неспешно, обстоятельно, как человек, которому некуда торопиться. Отличная позиция. Отсюда просматривался и вход в зал ожидания, и часть перрона.