Майор выделил для нужд «штурмбаннфюрера» каморку в конце коридора — бывшую комнату дежурного по станции, тесную, зато с дверью на замке. Туда же притащили машинку с латинским шрифтом, чернильницу и всё, что положено. Митя буркнул, что работа секретная, посторонним вход воспрещён, и заперся изнутри.

Я встал у двери. Снаружи. Привалился к стене, закинул автомат на грудь и придал физиономии выражение служебного равнодушия. Охраняю покой господина офицера, пишущего важные бумаги. Ничего необычного.

Что именно Митя творил в этой каморке, я не видел. Да, честно говоря, и не рвался. Моё дело было простое — стоять и не пускать. Чтоб ни одна живая душа не сунула нос и не застала «штурмбаннфюрера» за странным занятием.

А занятие было ещё то. Всё, что нужно, у Мити имелось. Чистый бланк удостоверения из чемодана Раабе. Свежие карточки, что напечатал Кёлер. Каучуковая печать со штемпельной подушкой — Раабе, жёгший архивы и переклеивавший адресаты, возил их в комплекте, одно без другого без толку. Старое удостоверение — как образец, чтоб не напутать с графами. Клей нашёлся на месте, в ящике стола, там же, где чернила и перья. Канцелярия она и в комендатуре канцелярия.

Оставалось использовать всё это для создания правдоподобного документа. Впечатать данные на новую фамилию. Вклеить фото. Приложить печать так, чтоб оттиск лёг на угол карточки, как на настоящей ксиве. Расписаться неразборчивой закорючкой — на военных бумагах подписи такие, что сам чёрт не разберёт. И сверить с образцом.

Работа тонкая, кропотливая. Но Митя у нас отличник, спец по любой части. Я не сомневался, что у него всё получится.

Караулить дверь пришлось почти час. Мимо пару раз прошмыгивали унтеры, косились с опаской, но подойти не рискнули — конвойный при СД да ещё с автоматом отбивал всякое любопытство. За дверью размеренно щёлкала машинка. Потом надолго затихла — видимо, комсомолец перешёл к самой кропотливой части работы, с фото и печатью.

Наконец замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и Митя выглянул в коридор. Огляделся — нет ли лишних глаз, — потом коротко кивнул мне: заходи.

Я скользнул внутрь, прикрыл за собой дверь.

Светлов был доволен. Сразу стало понятно, что всё получилось. На столе, поблёскивая ещё сырым фиолетовым оттиском печати, лежало новенькое удостоверение. С Митиной физиономией и совсем другой фамилией.

— Готово, — не скрывая радости, сообщил мне комсомолец по-немецки. — Посмотрите, унтер-офицер, по-моему, всё идеально.

Я пристально изучил документ. Кивнул.

— Один в один как настоящий.

Митя расплылся улыбкой, но тут же убрал её с физиономии. Ему было очень приятно, что задача выполнена на пять с плюсом, однако из роли выходить надолго нельзя.

Мы снова заскочили к коменданту. Светлов сообщил, что комната больше не требуется, узнал, как идут дела с подготовкой. Получил ответ — всё будет вовремя. Потом снизошёл до короткой похвалы и с гордо поднятой головой покинул кабинет майора.

Вышли из здания вокзала, двинули к машине. Оставалось дождаться полудня, дать команду на отправку — и вперёд, к Кравинкелю.

Настроение, чего уж скрывать, слегка приподнялось. Всё, что мы запланировали, идёт без сучка без задоринки.

«Опель» стоял чуть в стороне от главного входа. Сидорчук привалился к капоту, лениво поглядывая по сторонам, Карась темнел силуэтом на заднем сиденье.

И вот тут, как оно всегда и бывает, за час до того, как наша группа покинет станцию, что-то пошло не так.

По площади, наискосок, в нашу сторону вели двоих. Впереди топал жандарм, за ним ещё один подгонял задержанных стволом автомата. А между ними, спотыкаясь, брели девушка и мальчишка.

Я не сразу поверил своим глазам, попутно охренев от того, как резко могут меняться обстоятельства. И конечно же не в лучшую сторону.

К вокзалу, в сопровождении жандармов, шли Марта и Пауль.

Те самые, из Гросс-Тифенбаха. Худая девчонка в мужской куртке с чужого плеча и восьмилетний пацан, вцепившийся в сестру. Осунувшиеся, серые от усталости, грязные. Марта держала в одной руке какой-то узел, другую прижимала к груди. Скорее всего, ушибла.

Вид у неё был сильно напуганный. На лбу виднелась ссадина. У Пауля под глазом вообще слегка посинело. Похоже, намечается фингал.

Судя по всему, они после нашего ухода всё-таки решили послушаться совета и двинули на запад. К людям. Другой вопрос, что «люди» как раз в это время прочёсывали территорию вокруг поста в поисках русских. Так понимаю, тут-то им и попалась эта парочка.

По-любому девчонка и пацан, в отличие от нас, шли не по дороге, а как раз по лесу. Вот и угодили прямо в руки доблестных жандармов. Встреча явно вышла не самая приятная.

Неужели фрицы приняли молоденькую девчонку и ребёнка за пособников диверсантов? Это же полный бред!

До машины оставалось буквально несколько шагов, я уже прекрасно видел Карася, маячившего на заднем сиденье. Тот тоже заметил процессию.

Мишка несколько секунд таращился на жандармов и Марту, потом подался к окну — узнал.

Дурак! Отвернись!

Вот так хотелось мне крикнуть, но я, естественно, промолчал. Только чуть ускорился. Как и Светлов, который тоже понял, что сейчас Марту и Пауля поведут мимо «Опеля», который они уже видели. И это может стать проблемой.

Но было поздно.

Секунда. Две.

Взгляд девчонки скользнул по борту, по стёклам. Она вдруг споткнулась на ровном месте, будто налетела на невидимую стену. Замерла.

Смотрела Марта в заднее окно. Прямо на Карася.

Не нужно быть Вангой, чтобы догадаться, что она там увидела.

Того самого раненого русского офицера, которого перевязывала в брошенной деревне. Только теперь этот пленный офицер не был прикован, а вполне вольготно сидел в той же машине в форме немецкого фельдфебеля.

Марта очень неглупая девочка. Ещё в Гросс-Тифенбахе она нутром почуяла в нас какой-то подвох, только понять не могла какой. Теперь ответ на её сомнения лежал прямо на самом виду. Точнее, сидел и смотрел на немку.

У меня, честно говоря, внутри всё перевернулось.

Марте стоило только крикнуть. Ткнуть пальцем, сказать жандармам, что в машине прячется русский офицер, — и всё. Никакие ксивы, никакие штурмбаннфюреры уже не спасли бы. Сначала девчонке, может, и не поверили бы, но сразу придержали бы и нас, и отправку. Возможно, связались бы с СД. Или подтянули Митиных «коллег». В любом случае, если Марта расскажет, что было в деревне, наш арест — вопрос времени.

Самое идиотское, что в эти несколько секунд затыка, который случился у немки, она просто стояла и пялилась Мишке прямо в глаза. А он пялился на неё. Чисто сцена из «Штирлица». Встреча с женой, когда они сидят за разными столиками, смотрят друг на друга и молчат. Хоть плачь. Только не от романтичности момента, а от понимания — нам трындец.

Не знаю, что творилось в голове немки в эти бесконечные секунды. По её лицу было не понять. А потом она… отвела взгляд.

Молча.

Идущий сзади жандарм как раз прикрикнул на девчонку, мол, что встала, дура!

Марта опустила голову и побрела дальше, будто ничего не случилось. Будто и не было никакой машины, никакого фельдфебеля со знакомым лицом.

Не выдала. По крайней мере сейчас. Но не факт, что она будет молчать и дальше.

Как только процессия миновала «Опель», мы со Светловым очень шустро рванули к машине. «Штурмбаннфюрер» плюхнулся на своё место, я уселся к Мишке.

— Их надо вытаскивать, — тихо высказался Карасёв. — Причём быстро. Пока девчонка не заговорила.

Светлов обернулся, посмотрел на капитана очень выразительным взглядом, однако ничего не сказал. Потому что наш командир был прав. До отправки поезда осталось около часа, и просрать эту возможность будет очень глупо. Но Марта — это бомба. Даже не замедленного действия. Просто бомба, которая рванёт в любую секунду.

— Унтер-офицер, за мной! — приказал комсомолец, затем выбрался из машины на улицу и походкой очень раздражённого человека двинул к зданию вокзала.