Поэтому Митя заранее выстраивал в голове все варианты отмазок, которые можно использовать, чтобы не огрести по шее. В чём-то преуменьшить значение Колокола, где-то пририсовать напряжённости — мол, не было другого выхода. Короче, Светлов продумывал для нас красивую историю, способную смягчить последствия. Вернее, продумывал-то он её для себя, мы шли паровозиком. Потому что тут не получится всё свалить на Карасёва и заявить, будто Митя вообще был против, его заставили. За такое он получит ещё больше.

Мне бы тоже не мешало пораскинуть мозгами, но в голову лезли всякие глупости. Причём глупости самого дурацкого свойства. Ни с того ни с сего вспомнилась Скворцова. И понеслось.

Вот война кончится. Я как-нибудь её разыщу. Наверняка ведь можно узнать, куда после победы распределят военврача. Приеду. Встречу. О чём говорить будем — понятия не имею, но это уже детали. Потом, значит, будем ходить куда-нибудь. В кино, что ли. В сорок пятом же наверняка снова начнут крутить кино. Куплю билеты, встану под часами, как порядочный, буду ждать. Она опоздает, конечно, женщины всегда опаздывают. А я…

Мои романтические фантазии так разогнались, что пришлось тормозить самого себя.

Сижу в вагоне, который катит по немецкому тылу, впереди — объект, набитый эсэсовцами, и живым оттуда выбраться шансов кот наплакал. А я, значит, билеты в кино покупаю. Совсем, что ли, крыша поехала?

Неужели помру скоро? Говорят, перед смертью человека иногда пробивает на светлое и чистое. Чуйка понимает, чем всё пахнет, вот и подсовывает картинки, которых уже не будет.

В итоге отогнал эти мысли, как назойливых мух. Не время. Совсем не время. Будет ли вообще это «после» — большой вопрос.

Пожалуй, единственным несомненным плюсом нашего путешествия был тот факт, что здесь, в вагоне, мы могли спокойно говорить по-русски. На перегонах, между станциями, когда вокруг только пустые поля, позволяли себе родную речь. Но при этом заранее договорились — как только состав сбавляет ход, снова возвращаемся к легенде и немецкому.

Ехали, надо признать, очень медленно. Военный транзит — это не пассажирский поезд, когда сел и покатил до места назначения. Тут всё иначе. Едем двадцать минут, встаём на сорок. Пропускаем встречный. Ждём, пока освободят путь. Ныряем в тупик и торчим там непонятно сколько, пока где-то впереди разбирают то, что натворила авиация.

За половину дня мы, по моим прикидкам, проползли километров семьдесят. Может, восемьдесят. Курам на смех. До Кравинкеля оставалось ещё сотни четыре, и при такой черепашьей езде выходило, что тащиться нам туда как минимум до завтрашнего вечера. В лучшем случае.

Первая настоящая остановка случилась ещё засветло. Состав дёрнулся, лязгнул сцепками и замер.

Светлов вскочил на ноги, подошёл к двери, приоткрыл её. Выглянул.

— Разъезд, — сообщил он сдержанно. — Встречный пропускаем.

Мимо, отдуваясь, прополз эшелон в обратную сторону — на восток, к фронту. Платформы с зачехлёнными орудиями, теплушки, из которых торчали серые лица. Пополнение. Пушечное мясо, которое рейх упрямо скармливает в топку, хотя война уже проиграна. Просто там, наверху, этого ещё не признали. Или признали, но боятся показать остальным.

Я подошёл к Светлову, встал рядом. Смотрел на ползущий мимо состав, сам не знаю зачем. Отчего-то с момента, как мы покинули станцию, в груди поселилась тревожная маята. Не страх перед сложной операцией, а именно маята. Когда и сидеть плохо, и стоять тяжко, а ляжешь — так вообще крышу рвёт.

Тронулись через полчаса.

Второй раз встали уже на узле. Тут была станция, с путями, водокачкой, комендатурой. И, как водится, с проверкой.

— По местам. Говорит Светлов, мы молчим, — вполголоса бросил Карась, поднимаясь с нар.

Одёрнул шинель, поправил ремень и встал у двери, привалившись плечом к косяку. По легенде он фельдфебель из сопровождения, которому положено приглядывать за вагоном и грузом. Физиономию сделал соответствующую — мол, стою, приглядываю, на большее не способен.

Светлов надел фуражку, расправил плечи, и комсомолец тут же испарился. Появился штурмбаннфюрер, которому мы все по гроб жизни обязаны уже тем, что дышим с ним одним воздухом.

Сидорчук подскочил к двери, откатил её в сторону, выглянул, оценил обстановку.

— Трое, — сказал тихо, по-немецки. — Не жандармы. Армейский патруль с унтером во главе. Работают без огонька, больше для порядка. Никого не ловят и не ищут, следят, чтоб транзит не застревал и не мешался под ногами.

— Отлично, — кивнул Светлов.

Через пару минут в вагон заглянул унтер. Скользнул взглядом по нарам, по нам, по Светлову. На Мите скучающая физиономия фрица враз изменилась.

— Герр штурмбаннфюрер… — унтер-офицер вытянулся в струнку. — Машинист сказал, вы сопровождаете груз?

— Всё верно. Транзит Шестого управления. — Светлов словно нехотя полез под китель за бумагами. — Сопровождение особого груза. Документы нужны? Или сами разберётесь?

Разбираться унтер не захотел ни с бумагами, ни без них. Козырнул, буркнул, что путь скоро освободят, и потопал дальше.

Честно говоря, я облегчённо выдохнул. Имелась в нашем плане одна небольшая дыра. Вернее, дыр на самом деле было много, мы так-то собираемся взорвать секретный объект, действуя на чистом энтузиазме. Однако был один конкретный факт, мелкий, но опасный, который мог принести проблем.

Новую ксиву мы Светлову сделали, а вот Карасю никакого документа не досталось. Своё удостоверение Митя лепил почти час, времени на второе не было. Изначально рассчитывали, что Мишку прикроет присутствие офицера СД. В любой ситуации все вопросы в первую очередь к штурмбаннфюреру. Тем более Митя так умеет ответить, что желание продолжать разговор моментально пропадает.

В общем, когда проверка закончилась, да ещё настолько быстро, стало поспокойнее. Минут двадцать мы постояли, затем поезд снова пополз вперёд. Где-то около часа ничего не происходило, а потом в небе загудело. Сначала тихо, затем сильнее — знакомый, ноющий гул моторов.

— Воздух! — рявкнул Карась.

Состав уже тормозил — машинист заметил авиацию раньше нас.

— Из вагона! Все! — Мишка здоровой рукой откатил дверь и первым выпрыгнул наружу. — От насыпи, врассыпную!

Мы дружно рванули вслед за капитаном — я, Сидорчук, следом Светлов, — отбежали от путей и залегли под редкими соснами на склоне, вжались в мокрую хвою. Из паровоза метнулись машинист и кочегар, тоже спрятались среди деревьев. Их действия, как и наши, объяснялись просто — при налёте от поезда надо бежать как можно дальше, потому что бить будут в первую очередь по составу.

— Твою мать… — выругался Мишка. — Если ударят, вся наша затея пойдёт прахом.

Я молчал, но думал о том же самом. Естественно, если союзнички расхреначат состав, нам просто не с чем и не на чем будет ехать в Кравинкель. Пожалуй, ничего обиднее быть не может. Добыли документы, форму, уболтали Митю, а в итоге попилим обратно без какого-либо результата да ещё и пешком.

Гул набух, навалился, придавил сверху — и прокатился дальше. Мимо, в сторону узла, который мы миновали час назад.

Честно говоря, аж выматерился вслух от облегчения.

Высоко, ровным строем, тяжело шли бомбардировщики. Много. Их целью был не одинокий эшелон, а станция, оставшаяся у нас за спиной — пути, депо, водокачка. Для этих махин один состав в поле — мелочь, они охотились не за нами.

Вот если бы вместо бомбардировщиков летели охотники, те, что идут низко, на бреющем, — вот тогда нам пришёл бы полный и окончательный конец. Одинокий состав на перегоне для «ягдбомбера» — законная добыча.

Через несколько минут небо вдалеке раскрасилось взрывом. Земля вздрогнула — глухо, с запозданием. Потом докатился звук. Били методично, площадью, чёрные кусты разрывов вставали один за другим, ложились в линию, накрывая станцию целиком.

— Ровно кладут, — пробормотал лежащий рядом Сидорчук.

— Тебе-то откуда знать, ровно или нет? — усмехнулся я.