Когда я рассказал Карасю свою задумку, он почти минуту просто смотрел на меня, а потом… маханул рукой и сказал:

— Чёрт с тобой, Соколов. На транспорте так на транспорте. Честно говоря, ожидал чего-то более безумного. Навроде того что угоним немецкий самолёт, на парашюте спустимся через вентиляцию. А это… — Мишка дёрнул плечом, — это даже похоже на настоящий план.

В общем, за два года я, видимо, настолько достал Карася своими идеями, реализация которых часто граничила с самоубийством, что конкретно сейчас он даже не сопротивлялся.

Светлов вообще промолчал, только хмыкнул недовольно. Сидорчук, как обычно, был за любой кипиш, кроме голодовки.

В итоге пришли к консенсусу и логичному выводу — нам нужна разведка. Необходимы точные сведения об объекте и о движении вокруг него.

Для сбора информации было решено отправить меня и старшину. Ильич как-никак охотник со стажем, ему сам бог велел, а я вроде бы…

Чёрт… хотел сказать самый опытный, но на самом деле причина в другом.

Карась всё ещё был боевой единицей лишь в половину, а Светлов… Светлов хорош там, где нужны другие навыки, а не долгое сидение или лежание в кустах. Так что, наверное, всё-таки да. Мой опыт подходил к этой задаче больше остальных. Но не потому, что он исключительный. Просто уж что-что, а засады всегда были моим коньком. Ещё в прошлой жизни.

Мы с Сидорчуком шустро собрались и выдвинулись обратно к объекту, но уже не по дороге, а по лесу.

До опушки добирались долго. Не оттого, что далеко, просто шли с оглядкой. Лес стоял глухой, ель вперемешку с голым буком, под сапогами чавкала раскисшая мартовская земля, и каждый сучок норовил треснуть на весь лес. А по этому лесу, я хорошо помнил, бродили патрули. По трое, с собаками.

Псов опасался больше всего. От человека укроешься, от овчарки — вряд ли.

Шли короткими перебежками, замирали, слушали. Сидорчук ступал впереди, мягко, по-кошачьи. Не подумаешь, что мужику под сорок и весу в нём килограмм девяносто. Я двигался ровненько за ним, след в след.

Раз где-то слева, за деревьями, раздался далёкий лай, и мы разом залегли, вжались в холодную землю. Минут пять не дышали. Повезло — патруль прошёл стороной, собака не взяла наш след.

Наконец стволы поредели. Дальше лежала вырубка — та самая просека, что фрицы сделали для лучшего обзора. Высовываться на голое, пустое место было неразумно, поэтому мы со старшиной устроились на самой кромке, за поваленным буком. Я взял бинокль, посмотрел.

Отсюда объект открывался как на ладони.

Всё то же, что мы разглядели с дороги, только теперь это можно было изучить спокойно, без суеты. И без чужих глаз за спиной.

Первым делом заново пересчитал вышки. Четыре, не ошибся. Не в том смысле, что не умею считать, просто вблизи мог не заметить ещё одну или две, которые дальше. Пулемёты, часовые. Всё точно так же.

Понаблюдав с полчаса, я начал улавливать ритм.

Оказалось, жизнь на объекте била ключом. Штольня работала как отлаженный механизм. Пока мы лежали, к шлагбауму подкатил одиночный «блиц», гружёный. Охрана заглянула в кабину, обошла кузов, водитель сунул бумаги. Через минуту шлагбаум пополз вверх. Машина вкатилась на площадку, встала у ящиков, солдаты принялись вытаскивать груз.

Я молча передал Сидорчуку бинокль. Тот тоже пялился минут десять. Потом тихонько высказался:

— Смотри-ка. Туда-сюда шастают, как пчёлы. Похоже, там идёт работа не только над нашей махиной. Видать, ещё что-то строят или прячут.

— Видать, — согласился я. — Потому что для одного механизма слишком большой размах. Для его строительства столько места и столько груза не надо. Думаю, в штольне фрицы могут обустраивать какие-то секретные склады или нечто подобное.

Старшина медленно отнял бинокль от глаз, посмотрел на меня. Спокойно так посмотрел, обычно. А вот вопрос задал неожиданный.

— Я, конечно, извиняюсь, товарищ старший лейтенант, но откуда вы знаете, сколько нужно места для строительства этой немецкой хреновины?

Опа. А вот и ответочка прилетела. За необдуманные высказывания.

Сидорчук совершенно прав в своём недоумении. Старлей Соколов подобных вещей знать не должен. Потому как он «Колокол» ни разу не видел. За два года много о нём слышал, нашёл чертежи, почти подобрался, но лично с приблудой не встречался. По крайней мере такова официальная версия. Никому не ведомо, что в Соколове сидит тот, кто с чёртовой фашистской машиной знаком не понаслышке.

— Да так, — пожал я плечами. — Просто предполагаю. Ты сам посуди. Это что ж за размеры должны у неё быть, если такую базу развернули? В Одессе не было столько места. Там они планировали использовать катакомбы. В катакомбах так не развернёшься.

Старшина хмыкнул, но промолчал. Мы снова принялись наблюдать за объектом.

Разгруженный «блиц» развернулся на площадке и покатил обратно к шлагбауму. Пустой. И вот тут проверка вышла совсем другая. Часовой мазнул взглядом по кабине, кивнул шофёру как знакомому и махнул рукой. Проверять пустой кузов вообще никто не стал.

Очень хорошо. При въезде на территорию машины осматривают, но не так, как стоило бы. На выезде вообще не напрягаются. То есть что-что, а выбраться мы точно сможем. Осталось дело за малым. Сначала попасть в штольню.

Солнце тем временем сползало за холм, тени от елей вытягивались через просеку, и в лесу заметно потемнело. К вечеру подмораживало. Ильич рядом лежал не шелохнувшись, только изредка хрустел сухарём, который закинул за щёку.

— Замёрзнем, товарищ старший лейтенант, — обронил наконец. — Долго ещё?

Видимо, из-за того, что конец нашего путешествия был близок, Ильич теперь говорил только на родном языке и, как положено, без всяких «герров унтеров».

— Ещё чуток, — ответил я, стараясь не стучать зубами. — Хочу дождаться, когда стемнеет. Поглядеть, что тут ночью.

Когда сумерки сгустились окончательно, на вышках, будто по команде, вспыхнули прожекторы. Четыре белых конуса поползли по контрольной полосе, по опушке, по дороге. Медленно, внахлёст, не оставляя тёмных углов. Один луч мазнул поверху, метрах в тридцати над нами, и я невольно вжал голову в плечи, хотя знал — с такой дистанции, за буреломом, нас не углядят.

Еще минут пят пялился на штольню, потом тронул старшину за рукав.

— Уходим. Насмотрелись.

Назад двигались ещё осторожнее. В темноте один неверный шаг — и нас срисуют моментально. Но фарт пока оставался на нашей стороне. К Светлову и Карасю мы вернулись уже в полной темени, продрогшие до костей.

Тут же из ельника вынырнул Мишка.

— Ну? — тихо спросил он.

— Всё как и думал. Только на колёсах, — ответил я.

Капитан с пониманием дела кивнул, потом спросил:

— Сегодня пойдём?

Не попробуем, не попытаемся. Именно пойдём. Как факт.

— Нет, — я отрицательно качнул головой. — Завтра к ночи.

Решение моё объяснялось просто.

Мы видели забор, вышки, поток машин. Мало. Какая именно машина нужна нам, в какой час лучше заезжать, какая охрана стоит вечером, а какая утром, что там сверяют и насколько дотошно — всего этого я пока не разобрал в достаточной мере. Любой автомобиль, который попытаемся использовать для проникновения, может оказаться тем самым, что проверяют по всей строгости. И тогда конец.

У нас есть только один шанс. Просрать его никак нельзя.

Ночь пересидели в машине, по очереди подрёмывая. Перекусили всё теми же сухарями и немецкой тушёнкой. Чуть развиднелось, мы с Сидорчуком снова ушли к дороге. На этот раз ближе к самой штольне. Нашли местечко повыше, на склоне, откуда ворота и подъезд к ним просматривались метров с трёхсот. Залегли в ельнике и приготовились смотреть. Вернее, я приготовился, Сидорчук больше следил за периметром, чтобы у нас за спиной не вынырнул какой-нибудь патруль.

Тут вот в чём дело. Люди врут словами. Телом — почти никогда. Достаточно долго наблюдать, как человек стоит, как поворачивает голову, куда девает руки в паузах, — и он расскажет о себе всё, сам того не желая. А уж охрана на скучном посту —вообще открытая книга.