В марте 1921 года, на четвёртом году революции, Ленину пришлось признать полную несостоятельность вызванной Гражданской войной и иностранной интервенцией организации народного хозяйства, получившей название «военный коммунизм». Признать невозможным продолжать его. Отказаться от него. Настоять на переходе к новой экономической политике (НЭПу), означавшей, по общему признанию, отступление от завоеваний Октября. Возвращение, пусть и в ограниченных пределах, под контролем государства, капиталистических отношений.

НЭП основывался на свёртывании продразвёрстки — принудительного и неограниченного изъятия у крестьян продукции их труда, на введении строго фиксированных налогов, поначалу не в денежной, а товарной форме. На восстановлении взамен существовавшего в городах распределения продуктов питания, одежды, всего прочего частной торговли, которая всего два года спустя сосредоточила в своих руках 90 % товарооборота. На допуске к хозяйственной деятельности частников-нэпманов, которым разрешили владеть денационализированными предприятиями, брать их в аренду, а иностранным гражданам — получать их в концессию.

По-настоящему торговля окрепла лишь после завершения в 1924 году денежной реформы. С заменой ничего не стоивших расчётных знаков на червонец (1 рубль выпуска 1924 года оказался равен 50 миллиардам рублей 1921 года), приравненный к ценности довоенной десятирублёвой монеты, содержавшей 7,7 г чистого золота.

Ленин и сам был уверен, и сумел уверить большую часть партии, что НЭП — всего лишь временное отступление, позволяющее выйти из экономического кризиса и продержаться до победы мировой пролетарской революции, которой и предстояло решить все хозяйственные проблемы. Спасти советские республики от неминуемого в противном случае краха — и экономического, и политического.

Однако всего два года спустя НЭП начал обнаруживать серьёзнейшие недостатки. Он так и не смог вывести страну из состояния разрухи.

Около трети из 13697 национализированных в начале революции заводов и фабрик, шахт и рудников, как и всё последнее время, бездействовали. Работали ещё около трети предприятий — мелких, оказавшихся в собственности или в аренде нэпманов, а также 4212 оставшихся в собственности государства (к концу 1923 года их число сократилось до 3471). Но и они из-за нехватки сырья, денег на зарплату рабочим и инженерам так и не смогли насытить рынок, в стране сохранялся товарный голод.

Если в 1913 году в стране добывали 2,1 миллиарда пудов угля и 532 миллиона пудов железной руды, то в 1923-м — 659 миллионов и 26 тысяч пудов соответственно. Только поэтому и выплавка чугуна составила 18,3 млн пудов, а стали — 36 миллионов пудов против 232 и 243 миллионов пудов в 1913 году соответственно.

Более других страдала от такого положения деревня. Ведь по отношению к 1913 году производство плугов составило 30 %, борон — 21 %, молотилок — 23 %, сеялок — 8 %, жаток — 10 %. Но в самом критическом положении оказались железные дороги. Заменить до предела изношенные паровозы и товарные вагоны просто было нечем: выпуск паровозов сократился по сравнению с 1913 годом более чем в шесть раз, а вагонов — в 20 раз!

Для того чтобы не обанкротиться, заводы и фабрики вынуждены были искусственно взвинчивать цены на свою продукции. Так, лишь затри месяца, с 1 октября 1922 по 1 января 1923, стоимость тканей возросла в четыре раза, металлоизделий (кос, серпов, кровельного железа, гвоздей, проволоки) — в три раза, а хлеба — всего в два раза. Происходящее на рынке тут же назвали «ножницами», чьи «лезвия» — цены на промышленные и сельскохозяйственные товары — расходились с каждым месяцем всё дальше и дальше.

Несмотря на подобные меры как на самих предприятиях, так и в связанных с ними многочисленных управленческих трестах начались увольнения. В середине 1922 года только биржи труда зарегистрировали по всей стране 318,7 тысячи безработных, а в ноябре следующего — уже 709,2 тысячи. Логическим результатом стало резкое уменьшение численности пролетариата. В 1913 году квалифицированных рабочих насчитывалось 2,5 миллиона, в 1921-м — 1,4 миллиона, в 1922-м — 1,2 миллиона.

Но положение даже тех, кто сохранил свои рабочие места, нельзя было назвать удовлетворительным. Их заработная плата уменьшилась до 40–60 % от довоенной, да ещё и выплачивалась с многомесячными задержками. Рабочим не оставалось ничего иного, как прибегнуть к не забытому ещё средству борьбы за свои права. В 1923 году профсоюзы зарегистрировали 2596 забастовок с 665 тысячами стачечников, а в 1924 — первой половине 1925 года — 7252 забастовки, охватившие 1,9 млн человек.

Таковым на деле оказался НЭП для промышленности, для пролетариата, объявленного гегемоном, то есть руководителем переустройства общества, основой РКП, вставшей у власти. Зато деревня благодаря тому же НЭПу начала быстро возрождаться.

В 1924 году почти полностью удалось восстановить довоенные посевные площади. Уже благодаря только тому валовый сбор хлеба начал резко возрастать. Если в 1913 году он составлял 5,4 миллиарда пудов, в 1922-м, после длительной засухи, когда было потеряно посевное зерно, — 1,9 миллиарда, то в 1923-м — 3,1 миллиарда, в 1924-м, несмотря на крайне неблагоприятные погодные условия, — 3,1 миллиарда. Подобного роста удалось достичь даже при том, что количество лошадей — единственной в деревне тягловой силы — сократилось по сравнению с 1913 годом в три раза, а урожайность из-за незнания элементарной агротехники оставалась крайне низкой: в Германии в 1913 году с гектара собирали 24,1 центнера пшеницы, в России — 8,3; в 1923 году в Германии — 19,7 центнера, в СССР — только 6.

Медленнее, что было вполне естественным, возрождалось животноводство. В 1913 году в стране насчитывалось 98 миллионов коров, 81 миллион овец, 19 миллионов свиней; 10 лет спустя — 40 миллионов коров, 56 миллионов овец, 9 миллионов свиней.

Вместе с благосостоянием росло в деревне и расслоение крестьян на бедняков, середняков, кулаков — на те традиционные для России группы сельского населения, которые появились ещё в конце XIX века, но точные характеристики которых советские экономисты-аграрники никак не могли дать. Действительно, как же их определять? Только ли по величине собираемого урожая, по наличию в хозяйстве лошадей, их числа или по величине надела — действительного, а не скрываемого для уменьшения налога?

Помимо ответов на эти вопросы следовало учитывать и не менее существенное. Чернозём на Украине, в Северном Кавказе с одной десятины (гектара) давал хлеба в несколько раз больше, нежели в центральных районах России. Наконец, у крестьянина, помимо земледелия, вполне могли быть и иные источники дохода — кустарные промыслы, владение сельской лавкой, мельницей, крупорушкой.

Большинство экономистов при определении расслоения деревни учитывали главным образом объём товарного хлеба, то есть идущего на продажу, на рынок. Такой подход давал следующую градацию: 41 % крестьянских дворов или 37 % деревенского населения обрабатывали до 2 десятин и давая всего 15 % валового сбора зерна, вынуждены были сами покупать хлеб; 12 % крестьянских дворов или 14 % жителей деревни, обладавших наделами от 10 десятин и более, производили 60 % всего товарного хлеба. Наконец, треть последних хозяйств — 4 % от общего их числа — обеспечивала половину тех самых 60 %, что и шли на рынок.