Сталин, до сих пор твёрдый сторонник форсированной индустриализации, заключил противоестественный союз с противниками максимально возможного финансирования промышленности — Бухариным и Рыковым. Поступил так лишь потому, что те составляли наиболее значимую группу в ПБ. Однако оказалось, что и этого недостаточно. Требовалось решить, с кем ещё создать блок, — с Троцким или Зиновьевым.

Проще казалось восстановить прежние отношения с Зиновьевым и Каменевым, пусть и далеко не идеальные, ибо в их основе лежало совместное противостояние Троцкому. Но за ними почти никого из видных большевиков не осталось, кроме заместителя председателя РВС СССР М.М.Лашевича, заместителей председателя Госплана СССР И.Т.Смилги и Г.Я. Сокольникова, члена коллегии Наркомпроса Н.К.Крупской да секретаря ЦК ВКП Г.Е.Евдокимова, настойчиво требовавшего освободить его от занимаемого поста (его просьбу удовлетворили очень скоро — 9 апреля).

А вот Троцкий благодаря многочисленным сторонникам представлял несомненную силу. За ним стояли Г.Л. Пятаков — заместитель председателя ВСНХ СССР и председатель Главконцесскома, Е.А.Преображенский — заместитель председателя Главконцесском, К.Б.Радек — ректор университета имени Сунь Ятсена, Х.Г.Раковский — полпред в Великобритании, В.А.Антонов-Овсеенко — полпред в Чехословакии, Н.Н.Крестинский — полпред в Германии, А.П.Смирнов — нарком земледелия РСФСР. Люди, обладавшие значительным политическим весом и помимо занимаемых постов.

Да и сам Троцкий, судя по его выступлению 18 марта, был готов к сближению. Иначе как было расценить его многозначительную фразу: «И можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы». Вполне возможно, эти слова служили знаком готовности к примирению.

Скорее всего, Сталин рассуждал примерно так. Во всяком случае, он поспешил переговорить именно с Троцким. К тому же от имени не только своей центристской группы, но и правых, которых на встрече представлял Бухарин. Как можно понять по одному из писем Льва Давыдовича, во время встречи речь шла об «устранении и инсинуаций насчёт „камня за пазухой", и создании условий более дружной работы, разумеется, на основе решений XIV съезда»[87].

Вслед за тем генсек почему-то попросил о посредничестве Л.П. Серебрякова — заместителя председателя правления КВЖД, находившегося временно в Москве. Ему следовало встретиться с Пятаковым, Радеком и Троцким. Выполнив просьбу (до 27 марта), Серебряков уведомил Сталина о результатах переговоров. Объяснил, что главным препятствием на пути к сближению служит непримиримая позиция секретаря Московского комитета (МК) Угланова и, следовательно, стоящего за ним Бухарина.

«Если ЦК, — отметил Серебряков, — хочет устранить лишние и ненужные помехи к работе тех, которые принимали участие в оппозиции 23 года, то чем объяснить, что как раз за последние недели так усилилась травля против всей бывшей оппозиции 23 года, особенно в московской организации, причём все видят, что эта кампания без всяких причин и поводов ведётся сверху, из МК, и никто не может не верить, что это делается без ведома и Секретариата ЦК»[88].

Оставаясь в плену прежних страстей, левые не доверяли Сталину, видя в нём прежде всего одного из инициаторов борьбы с оппозицией осени 1923 года. Той самой оппозиции Троцкого и его сторонников, которая предупреждала о надвигающемся кризисе. Видела причину его в ошибочной экономической политике, в деградации партии, превратившейся в заурядный бюрократический аппарат.

В свою очередь Сталин так и не сумел понять смысла повторяемой и Троцким, и Пятаковым с Радеком ссылки на решения XIV партсъезда. Того, что левые готовы были к дружной работе, но лишь при одном непременном условии — начале индустриализации. Намекали, что на двух стульях усидеть нельзя. Что генсеку следует сделать окончательный выбор: с кем он пойдёт дальше — с Бухариным и Рыковым или с Троцким.

Пока ПБ занималось еврейским вопросом, списком номенклатурных должностей да тем, кто же займёт пост председателя исполкома Ленсовета, положение в стране, как и всю зиму, оставляло желать лучшего. О том бесстрастно свидетельствовали секретные сводки ОГПУ, предназначенные для высшего руководства.

Забастовки: в январе — 41 с 3309 участниками, в феврале — 45 с 6081 участником, в марте — 44 с 2947 участниками[89]. Причины их оставались прежними: низкая зарплата, повышение норм выработки, рост дороговизны, угроза увольнений, вызываемых перебоями в снабжении сырьём и топливом предприятий.

Те же сводки отмечали, что «наиболее острым вопросом, затрагивающим самые широкие слои рабочих, в особенности низких разрядов, является вопрос о дороговизне. Недовольство рабочих на этой почве отмечается по всем промышленным районам». И приводили наиболее характерные высказывания: «Дело не в том, чтобы повышать зарплату. Нужно, в конце концов, выровнять наш заработок в соответствии с ценами. Мы ведь ещё не забыли то время, когда получали тысячи, миллионы и миллиарды и в то же время голодали».

Содержалось в сводках и иное. «Настроение на фабриках и заводах, — уведомляли они, — где проходит сокращение, нервное. Отдельные сокращённые рабочие обвиняют партию и советскую власть в неумелом ведении хозяйства». И дополняли общие слова цитатами: «Коммунисты кроме безработицы нам ничего не дали… Советская власть не умеет рационально использовать рабочих в производстве и этим отнимает у них кусок хлеба».

Сводки и обобщали: «В выступлениях на конференциях, на заводских собраниях рабочие указывают как на причину создавшихся затруднений неумение хозяйственников вести хозяйство, экономить и разумно расходовать средства — «строят памятники, покупают автомобили в то время, как у нас масса недочётов: кризис с жильём, беспризорность и безработица».

«Рост дороговизны, — указывалось в сводках, — вызывает у различных групп рабочих… прямо противоположную оценку. У рабочих, связанных с деревней, наблюдается рост крестьянских настроений вплоть до разговоров о необходимости организовать крестьянские союзы: „При крестьянском союзе можно было бы установить твёрдые цены на сельхозпродукты и на фабрично-заводские продукты. Ведь ситец вместо 12 копеек, как он стоил до войны, продаётся по 56 (копеек), а хлеб по цене сравнялся с довоенной. Какая же это власть рабочих и крестьян, это власть только рабочих…”

У части городских рабочих появляется неприязненное отношение к крестьянству: «Крестьянин, если привозит что-нибудь, так не знает, какую цену взять с рабочего, а мы должны отдавать свои последние гроши, чтобы поддержать крестьянство. У нас не смычка с крестьянством, а стычка».

Не лучше были настроения и в деревне. Сводки сообщали: «Настроение антагонизма к городу особенно ярко проявляется в требованиях об уравнении экономических условий жизни крестьян»; «Почему райисполком не выработает план, как уравнять крестьян с рабочими… Городу нужно равняться по деревне и надо сократить зарплату рабочим и служащим… Что думает предпринять власть для использования свободных рук в деревне — их надо уравнять с рабочими и поставить на фабрики».

«Однако, — также отмечалось в сводках, — наряду с экономическими требованиями местами крестьяне предъявляют требования и об уравнении их в политических правах с рабочими»[90].

После эйфории лета 1925 года в ПБ шесть месяцев не решались посмотреть неприятной правде в глаза. Ведь тогда пришлось бы признать ошибкой продолжение курса НЭПа, который они сами и определили, который настойчиво проводил Рыков. Пришлось бы признать правоту Троцкого, предупреждавшего о приближении если ещё и не кризиса, то стагнации, по меньшей мере ещё осенью 1923 года. Пришлось бы осудить поддержку кулаков зажиточных, то есть верхушки середняков, осуществлявшуюся тем же Рыковым и пропагандировавшуюся Бухариным.