Более того, дальнейшие рассуждения на эту тему привели Сталина к весьма странному выводу. «Если вы, — сказал генсек, — объявите свободу фракций в нашей партии, то вы должны объявить и свободу печати. Стало быть, вы должны обязательно соскользнуть на путь объявления свободы партий в нашей стране, окружённой капиталистическими странами, на путь восстановления буржуазной демократии, на путь ликвидации диктатуры (пролетарской)».

Такого от Сталина, блестяще владевшего логикой, трудно было ожидать. Но именно такая цепочка умозаключений позволяла при желании поставить знак равенства между оппозицией и контрреволюцией.

Третьим вопросом, по мнению генсека разделившим большинство и меньшинство, стал «оппортунистический блок», придуманный Куй-бышевым и теперь подтверждаемый Сталиным, сказавшим: «Блок таких разнохарактерных с виду элементов, как меньшевистская „Рабочая оппозиция”, троцкизм и новая оппозиция (зиновьевская. — Ю.Ж.)… есть реальный источник правой опасности».

А далее генсек и продемонстрировал прекрасное владение логикой. Безупречно перешёл к главному, о чём в тот день и шла речь на пленуме.

«Не из-за этих политических разногласий, — продолжил Сталин, — ставим мы вопрос о выводе Лашевича из ЦК, а Зиновьева из Политбюро… Разногласий у ЦК партии с Троцким гораздо больше, чем с товарищами Каменевым и Зиновьевым… Однако мы не ставим вопроса о выводе товарища Троцкого из Политбюро. Стало быть, дело тут не в политических разногласиях… Новая оппозиция перешла через тот организационно-партийный барьер, который партия не может перешагнуть, не создавая опасности раскола».

Так что же это за «организационно-партийный барьер»?

С объяснениями Сталин не заставил себя ждать. Объяснил сразу: «Одно цело — разногласия с ЦК; одно дело — вести борьбу в ЦК, на съезде. Это терпимо, это, быть может, нужно, может быть, это даже полезно. Совершенно другое — переход от открытой и партийно-законной защиты своих взглядов к постройке нелегальной партии… имеющей свои группы во Владивостоке, в Питере, в Москве, в Одессе, в Нижнем, в Харькове, в Брянске (несколько минут назад Сталин утверждал иное: у новой оппозиции «нет сейчас ни одной местной организации». — Ю.Ж.)… Товарищ Троцкий таких вещей не позволял себе до сих пор».

Из таких слов Сталина оказывалось, что разница между Зиновьевым и Троцким в том, что один из них якобы создавал нелегальную оппозиционную партию, а другой не делал того. Но при этом, как уверяли и Куйбышев, и Янсон, и генсек, оба входили в один и тот же блок, который должен был бы проводить единую политику. К сожалению, никто из сидящих в зале заседания не обратил внимания на столь вопиющее противоречие.

…Как ни говорил Сталин предельно спокойно, как ни был выдержан, до некоторой степени даже корректен, всё же к концу выступления его несомненно искренняя обида прорвалась.

«Чем объяснить, — с горечью произнёс он, — что все декларации заострены на отдельных лицах из ЦК и прежде всего индивидуально на Сталине?.. Чем объяснить, что на Сталина, и именно на Сталина вешают всех собак, обвиняя его во всех смертных грехах, обвиняя его в столкновениях в Политбюро, хотя все знают, что последние два месяца меня не было в Москве, и никогда, кажется, таких столкновений в Политбюро не бывало, как за эти два месяца, — во время моего отсутствия.

Чем объяснить бешеную мощную агитацию оппозиции в районах, сопровождающуюся гнусными легендами, связанными со смертью Фрунзе?»

Даже без выступления Сталина было очевидно, каким окажется решение пленума по делу Лашевича. Ведь абсолютное большинство уже продемонстрировало свой выбор — либо выступлениями, либо молчанием. И действительно, постановление вполне предсказуемо указало: «Исключить т. Лашевича из состава ЦК и снять с поста зам. пред. Реввоенсовета, запретив в течение двух лет вести ответственную партийную работу».

Предельно суровым оказалось другое решение: «Исключить т. Зиновьева из состава Политбюро, предупредив одновременно всех оппозиционеров, независимо от их положения в партии, что продолжение или работа по созданию фракции, противопоставляемой партии, вынудит ЦК и ЦКК ради защиты единства партии сделать и по отношению к ним соответствующие организационные выводы».

Непрояснённым осталось только одно: когда Зиновьев покинет пост главы ИККИ. Сделанное в последние минуты работы пленума Н.Л. Комаровым предложение перевести Я.Э.Рудзутака из кандидатов в члены ПБ и его же «назначить председателем Коминтерна» было одобрено, однако, голосуя «за», члены ЦК не осознали: ввести Рудзутака в ПБ они могут, но утверждение его председателем ИККИ находится вне их компетенции.

Не прошло и недели со дня вывода Зиновьева из ПБ, как на вершине власти разразилась новая буря. 25 июля нарком торговли Каменев подал в отставку. По сугубо политическим мотивам.

«То, что происходило на пленуме… — объяснял он причину своего решения, — речи члена Политбюро Рудзутака и председателя СТО Рыкова показали совершенно ясно, что ни на какое доверие и действительную поддержку НКТорг до тех пор, пока я нахожусь во главе его, рассчитывать не может… Речь тов. Рудзутака служит для меня совершенно ясным доказательством того, что существует расчёт использовать совершенно неизбежные ошибки НКТорга не для деловой критики, а для политических целей.

В такой атмосфере важнейший орган работать не может, а я не могу взять на свою ответственность, что он выполнит возложенные на него обязанности.

Если Политбюро не наметило ещё кого-либо из своего состава для руководства НКТоргом, я полагаю, что неоднократно называвшийся в последние дни в качестве наркома тов. Микоян с успехом справился бы с этой задачей»[260].

Каменев изрядно преувеличивал свою обречённость. Речи на пленуме и Рудзутака, и Рыкова не давали основания подозревать, что члены ПБ только и ждут первого же серьёзного провала в работе НКТорга, чтобы взвалить на него всю ответственность на наркома и снять его как несправившегося. Скорее всего, Каменев, привыкший за три с лишним года к полной самостоятельности как председатель СТО, привыкший давать поручения, а не выполнять их, почувствовал шаткость своей репутации при приближении завершения сбора урожая, что должно было создать старые проблемы, порождённые провалом заготовок.

Не было у Каменева и никаких причин предлагать своим преемником именно секретаря Северо-Кавказского крайкома Микояна. На пленуме никто не называл его, мало кому известного, будущим наркомом торговли.

Тем не менее просьбу Каменева 27 июля зарегистрировали в секретариате, а 5 августа вынесли на рассмотрение ПБ. С готовым предложением Сталина: «Считаю, что надо удовлетворить ходатайство и освободить т. Каменева от работы» — члены ПБ не стали возражать[261].

Освобождение от занимаемой должности любого коммуниста, тем более кандидата в члены ПБ, подразумевало и его новое назначение. Для того и существовал учётно-распределительный отдел ЦК. Решение о новой работе Каменева ПБ приняло неделю спустя, 12 августа. Опять же по предложению Сталина бывшего наркома утвердили полпредом в Токио, что тут же породило настоящий скандал.

Всем власть предержащим было понятно такое назначение, означавшее удаление из Москвы как можно дальше, дабы воспрепятствовать активному участию в политической жизни. Так уже поступили с видными оппозиционерами. Н.Н.Крестинского, генерального секретаря ЦК, в 1921 году отправили полпредом в Берлин; А.М.Коллонтай, заведующую отделом работниц ЦК, в 1923 году — в Осло; Х.Г.Раковского, председателя СНК Украины, в 1923 году — в Лондон; В.А.Антонова-Овсеенко, начальника Главного политического управления РККА, в 1925 году — в Прагу…

Как только большинство членов ПБ одобрило назначение Каменева в Японию, Троцкий разразился пылкой речью, сказав среди прочего: «Товарищ Сталин выставляет свою кандидатуру на роль могильщика партии и революции». Сам текст выступления не сохранился. О нём даже сам Троцкий почему-то не вспомнил ни в своих мемуарах «Моя жизнь», ни в обличительной книге «Сталин». Можно лишь предположить, что он связал воедино вывод Зиновьева из ПБ и фактическую высылку Каменева из СССР, охарактеризовав как вполне законное избавление от инакомыслящих. От тех, кого позже станут называть ленинской гвардией.