Польша:

«В первые же дни восстания Пилсудского товарищ Зиновьев — председатель польской комиссии Политбюро, пришёл в эту комиссию с проектом директив от ИККИ польской компартии, причём в этом проекте директив говорилось о чём угодно — и о том, что нейтральность со стороны коммунистов недопустима, и о многом другом, но ничего, ровно ничего не было сказано. Даже намёком не было сказано о том, что поддержка Пилсудского для коммунистов недопустима».

Китай:

«Товарищ Зиновьев вошёл в Политбюро с рядом директив китайским коммунистам, требуя, чтобы мы допустили выход китайской компартии из Гоминьдана. Ещё раньше товарищ Троцкий входил в Политбюро с этим предложением, но Политбюро отвергло его. Товарищ Зиновьев, собственно, повторил предложение товарища Троцкого. Политбюро отвергло его вторично, сказав, что политика выхода компартии из Гоминьдана при настоящей международной ситуации есть политика ликвидации китайского революционного движения, политика отдачи Гоминьдана на съедение правым гоминьдановцам».

Прав ли был Сталин, выдвигая именно такие обвинения против Зиновьева как главы Коминтерна? Рассмотрим их.

По словам генсека, в директивах Зиновьева компартии Великобритании «не оказалось основной» — о переводе экономической всеобщей забастовки «на политические рельсы» и выдвижении лозунга взятия рабочими власти в стране. Но разве иначе оценивало положение в Великобритании большинство ПБ, в том числе те же Сталин и Бухарин? Разве не они указывали, что в Великобритании отсутствует революционная ситуация?

То же следует сказать и о директивах Зиновьева компартии Польши.

Да, в них говорилось лишь о том, что коммунисты не должны оставаться нейтральными по отношению к происходившему. Но не было даже намёка на требование непременно поддержать переворот Пилсудско-го. Противоречила ли такая директива хоть сколько-нибудь линии, намеченной большинством ПБ? Конечно же нет.

Наконец, вопрос о выходе китайской компартии из Гоминьдана. Сталин, всегда отличавшийся любовью к историческим экскурсам, на этот раз почему-то не напомнил участникам пленума о многом. Что 20 марта 1926 года по приказу Чан Кайши, возглавлявшего Гоминьдан, было арестовано много коммунистов, а с руководства СССР потребовали отзыва группы советских советников во главе с Н.В.Куйбышевым. Что именно это и послужило для Троцкого и Зиновьева основанием внести в ПБ предложение об ответных мерах — выходе компартии Китая из Гоминьдана, которое было отвергнуто лишь 29 апреля. Не сказал Сталин и о том, что только к началу работы пленума отношения китайских коммунистов и Чан Кайши стабилизировались, но оставались далеко не явными, непредсказуемыми.

Удалось ли Сталину доказать наличие у Зиновьева «грубейших ошибок принципиального характера»? Нисколько. Зато он сумел лишний раз, и весьма серьёзно, опорочить своих оппонентов, особенно Зиновьева. Для того же, продолжая выступление, ещё вспомнил о делах давно минувших дней. О невыполнении Зиновьевым поручения, данного ПБ два года назад, — «раскритиковать» письмо С.П. Медведева, в прошлом одного из лидеров «рабочей оппозиции». Письмо сугубо личное, никогда и нигде не публиковавшееся, содержавшее острую критику политики Коминтерна, ведущего, по мнению автора, к искусственному созданию «материально немощных коммунистических секций (компартий отдельных стран. — Ю.Ж.) и к содержанию их за счёт того достояния российских рабочих масс, за которое они платили своей кровью и жертвами, но которое для себя они использовать не могли при современных условиях». Такого обвинения автору письма показалось недостаточно. Продолжал он более едко, зло: «На деле содержится орава мелкобуржуазной челяди, поддерживаемой русским золотом, изображавшей себя сама пролетариатом и представительствующей в Коминтерне как „ре-волюционные“ рабочие».

Больнее ударить и по ПБ, и по Зиновьеву, и по Бухарину, «освобождённому от всей работы, кроме (как) по Коминтерну», сильнее опорочить их было невозможно.

Вспомнили же об этом письме более чем двухлетней давности (оно было написано в январе 1924 года) лишь потому, что Шляпников, некогда лидер «рабочей оппозиции», и Медведев потребовали опубликовать его в «Правде» для опровержения искажений и домыслов, которым оно подверглось в редакционной статье, увидевшей свет 10 июня в том же центральном органе партии и попытавшейся всеми правдами и неправдами представить Медведева выразителем идей меньшевизма.

Решив критиковать письмо, Сталин отлично понимал: на слух аудитория вряд ли разберёт, где речь идёт о старом оппозиционере, а где — о Зиновьеве, фамилию которого он упоминал чуть ли не через фразу. Усилил же генсек создаваемое впечатление ещё и тем, что вдруг перешёл на роль прокурора.

«Почему товарищ Зиновьев, — сурово потребовал Сталин ответа, — саботировал целый год (то ли оговорка, то ли сознательное сокращение прошедшего срока. — Ю.Ж.), хотя сам согласился выступить с критикой против меньшевистского письма Медведева? Почему? Вчера он пытался объяснить это таким образом. Так как в партии наметился уклон вправо, то я, дескать, Зиновьев, решил щадить Медведева. Значит, товарищ Медведев левый. Да или нет? Левый он или правый? Вот где ваша беспринципность, Зиновьев!»

И тут же генсек пришёл к странному, алогичному выводу: «Не ясно ли, что товарищу Зиновьеву нужна фигура умолчания насчёт «рабочей оппозиции» для того, чтобы обеспечить себе наметившийся у него блок с этой самой «рабочей оппозицией».

Разумеется, Сталин ни словом не обмолвился о том, что «рабочая оппозиция» всегда считалась не просто левой, а крайне левой, в то время как меньшевизм определялся как крайне правое идеологическое течение марксизма. Не сказал Сталин и о том, что упоминаемая им «рабочая оппозиция» была давным-давно разгромлена — ещё в 1922 году — партией с помощью ОГПУ. Однако всё же добавил: «У Троцкого и Зиновьева есть блок с «рабочей оппозицией».

Подводя итоги, Сталин наконец-то обобщил характеристики всех своих противников.

«XIII съезд партии, — стал перечислять генсек, — решил, что у товарища Троцкого грешок насчёт ревизии ленинизма. XIV съезд сказал, что у товарищей Каменева и Зиновьева есть грешок насчёт неверия в победу социалистического строительства. А Центральный комитет в лице „Правды” сказал, что письмо Медведева — это меньшевизм.

Что же выходит? Выходит блок ревизиониста Троцкого и не верящих в победу социалистического строительства Каменева и Зиновьева с меньшевиком Медведевым»[217].

Бухарину, выступившему с заключительным словом, оставалось добавить немного. Вернее, по-своему повторить сделанные Сталиным весьма произвольные оценки, не постеснявшись использовать отнюдь не парламентские выражения. Такие, например: от тезисов Зиновьева «может немножко стошнить», «товарищ Зиновьев бросил своё „Еван-гелие“ (теоретическую работу «Ленинизм». — Ю.Ж.) в ватерклозетную дыру», «в вашем блоке Троцкий — гегемон, а вы все — мальчишки». Да ещё, конечно, попытался опровергнуть обвинения в свой адрес и повторить собственные.

Завершил же Бухарин свою площадную брань — иначе такую речь назвать нельзя — грубо и безапелляционно: «Если так руководить Коминтерном, — подразумевал он одного Зиновьева, — если так руководить нашей партией — это издевательство над всеми нами».

Не удовольствовавшись нападками только на одного противника, продолжил, не постеснявшись в который раз заняться подтасовками и передёргиванием.

«Товарищ Троцкий, — поспешил напомнить Бухарин, — закончил свою часовую речь возгласом „Мы, конечно, как солдаты партии, всякому решению партии подчинимся и скажем: „Руки по швам!“ Все вы слышали это. Потом выходит товарищ Каменев и говорит: „Мы будем подставлять свои груди, но мы пойдём против партийного режима, нарушим его. Вы не заставите нас замолчать”. То есть, иными словами, он приставил нам к виску револьвер и закричал: „Руки вверх!” (Образ весьма сильный. Но в действительности в одной из реплик Каменев сказал иначе: «Товарищи, мы гарантируем вам одно: перед наступлением товарищей по партии мы подставим свою грудь — бейте! Но мы будем отвечать».)