И всё же Зиновьев — видимо, взыграла совесть — не стал до конца придерживаться групповой линии. Сначала намёком, упомянув правый уклон, затем прямо, назвав по имени Слепкова, всем известного в качестве послушного исполнителя воли Бухарина, вспомнил об основных противниках. Тех, кто отвергал необходимость начинать индустриализацию, кто защищал крестьянство. Вернее, тех из них, кто прислушался к призыву Бухарина «обогащайтесь» и начал богатеть с каждым новым урожаем.
Перед тем как сойти с трибуны, Зиновьев назвал своих главных идеологических врагов: «Эволюция Бухарина, Смирнова (А.П.), Томского и ряда других товарищей вполне оправдала то, что говорил товарищ Троцкий, — и это указано в тех пунктах, которые приводятся в декларации о вашем сползании в оппортунизм», то есть в беспринципное соглашательство, что в конечном счёте выливается в ревизию марксизма.
Только затем бросил в зал суровое предупреждение: «Рабочие в нашей стране разберутся в вопросе, и правда возьмёт верх. Сколько бы вы ни кричали, мы будем бороться за ленинизм и ленинизм в нашей партии победит»[255].
На том прения не завершились. Продолжались и вечером 21 июля, и весь день 22 июля. Бурные прения, в которых приняли участие член ОБ А. А. Андреев, член Верховного суда СССР М.К. Муранов, член ПБ М.П. Томский, секретарь ЦКК Ем. Ярославский, заместитель председателя ВСНХ Э.И.Квиринг, секретарь Дальне-Восточного бюро ЦК Н.А.Кубяк, председатель ЦК Союза металлистов И.И.Лепсе, сопредседатель президиума НИК СССР Г. И. Петровский, секретарь Ленинградского губкома С.М. Киров, секретарь Закавказского крайкома Г. К. Орджоникидзе…
Они дружно поддержали все обвинения, выдвинутые Куйбышевым и Янсоном. И в силу своих творческих дарований обличали Зиновьева, Каменева, Троцкого, подхватив самые нелепые и вздорные россказни, повторяя друг за другом всё, что умаляло и чернило фракционеров. Лишь заместитель председателя Госплана СССР И.Т.Смилга да Крупская попытались примирить враждующие стороны.
«Могу ли я, — заметил Смилга, — думать о том, что можно в нашем руководящем ядре восстановить мир между Сталиным и Рыковым с одной стороны Троцким и Зиновьевым с другой? Мне кажется, что это сделать очень трудно, особенно в нынешних условиях… На какой путь мы можем стать при таком положении? Первый путь — это есть путь дальнейшего завинчивания репрессий. Я утверждаю, что этот путь без риска ведёт к расколу партии… Другой путь, идя по которому, партия может сузить существующие разногласия, — решительный поворот на режим внутрипартийной демократии»[256].
Крупская же, как всегда, ссылаясь на Ленина, пыталась тем воздействовать на разбушевавшееся большинство.
«Дело в том, — объясняла она, — что мы не так прочитали, как надо, завещание Владимира Ильича потому, что в тот момент переживали чрезвычайно тяжёлые чувства и обратили внимание только на одну сторону — на характеристики товарищей. А между тем, если вчитаться в это завещание, там есть прямые директивы о том, как должно держать себя большинство. Владимир Ильич говорил о лояльности, терпимости, о необходимости не употреблять свою громадную власть для непартийных целей…
Я считаю, что когда партийный съезд (XIV. — Ю.Ж.) выбирал известных товарищей, он думал о комбинации, которая составлялась, знал все направления, все линии и наложил известную обязанность на проведение работы в том составе, который им выбран».
И завершая выступление, пояснила: «Большинство ответственно за отчуждённость меньшинства»[257].
Предвосхищая заключительное слово Куйбышева, точнее — по сути заменив его, последним участником полемики стал Сталин. Даже после прочтения Троцким декларации, после речи Зиновьева он не чувствовал себя затравленным, загнанным в угол. Не стал обороняться, перешёл в наступление. И сразу же обезоружил своих оппонентов, начав выступление с главного обвинения, предъявляемого ему.
«Дня три назад (19 июля. — Ю.Ж.), — сообщил он, — на заседании Политбюро ЦК, устроенном во время перерыва, товарищ Каменев бросил обвинение, что мы скрываем от партии письмо Ленина, так называемое „Завещание Ленина”, и другие письма. Товарищи Зиновьев и Каменев закричали с места, что ЦК прячет письма Ленина от партии. Сегодня это повторил здесь Троцкий…
Вопрос этот не нов. Его ставил ещё ранее один контрреволюционер по имени Истмен в своей книге „После смерти Ленина”. В своей книге он имел наглость сослаться на Троцкого, причём Троцкий вынужден был отмежеваться от него открыто и решительно в печати».
Потом Сталин охарактеризовал статью Ленина по национальному вопросу, отвергшую предложение генсека об унитарной форме будущего советского государства, и октябрьское 1917 года письмо вождя, содержащее характеристику поведения Зиновьева и Каменева. Завершив обзор, выразил своё однозначное отношение к дилемме: «Я стою за их публикацию, чего буду добиваться на XV съезде»[258].
Крупская тут же прервала Сталина. Воспользовавшись только что прозвучавшими словами, предложила ему немедленно прочитать «Завещание», статью и письмо, чтобы «приложить их к протоколу пленума» и тем самым опубликовать их хотя бы крошечным тиражом доступному, к тому же весьма ограниченному кругу читателей. Её поддержал Каменев, заодно поведавший историю обсуждения в ПБ судьбы «Завещания». А Рыков поспешил поставить на голосование «предложение Сталина — разрешить ему процитировать эти документы и включить их в стенограмму пленума». Разумеется, все высказались „за”»[259].
Сталин исполнил решение. Прочитал «Завещание», сделав весьма существенное пояснение.
«Непосредственно после XIII съезда, — раскрыл он ещё одну партийную тайну, — на первом же пленуме нашего ЦК я подал в отставку. Несмотря на мою просьбу об отставке, пленум решил, и мне помнится — единогласно, что я должен остаться на посту генерального секретаря». И дополнил рассказ не менее важным признанием: «Я держался умеренной линии в отношении Троцкого, я отстаивал его оставление в Политбюро, отстаивал вместе с большинством ЦК, и отстоял… Я принял все возможные меры, чтобы умерить пыл товарищей Зиновьева и Каменева, требовавших исключения товарища Троцкого из Политбюро».
Скорее всего, своими объяснениями Сталин хотел снять подозрения в личной заинтересованности сокрытия «Завещания» и попытаться посеять рознь в стане противника. Посчитав такую задачу решённой (если она была), прочитал статью и письмо Ленина. Только теперь без комментариев. И перешёл, наконец, к обсуждавшемуся вопросу — делу Лашевича. Однако посвятил ему всего несколько фраз, повторив сказанное до него. Бездоказательное: «Лашевич от вопросов общей политики перешёл к организации нелегальной общесоюзной фракции, действуя против партии, к организации дела раскола».
Опять отошёл от повестки дня и обратился к разногласиям с меньшинством, сведя их к трём вопросам.
Первый — о крестьянстве. И здесь пошёл на откровенную подтасовку. «К чему сводится политика оппозиции? — вопросил он. — К рассматриванию крестьянства как враждебного лагеря, как колонии, которую нужно грабить вовсю». Полностью исказил тем предложение левых использовать громадные накопления новой буржуазии — нэпманов и кулаков — как единственно возможный источник финансирования индустриализации, вместе с тем настаивавших на укреплении союза с бедняками. Передёрнув, как профессиональный шулер, Сталин открыто выступил на стороне Бухарина, примкнув к правым.
Вторым для генсека стал вопрос о свободе фракций. Тут он почувствовал себя свободнее, ибо мог опереться не только на Ленина, но и на резолюции X, XIII и XIV съездов, воспрещавших любые действия, ведущие к созданию групп или фракций. «Наша партия, — суммировал суть этих резолюций Сталин, против которых оппозиционеры никогда не думали выступать, — должна быть единой, монолитной». Тут же оговорился: «Что не исключает наличия различных мнений». Но не захотел объяснять, где кончается отличное от иных мнение и начинается фракция.
