Чан Кайши, хотя у него есть контрреволюционные тенденции, хотя он является представителем буржуазии, которая становится всё контрреволюционнее, объективно всё же ведёт освободительную борьбу…

Это верно, но это утверждение было бы поверхностным, если бы мы видели только это. Мы видим также, что он играет прогрессивную роль, ведя борьбу против империализма…

У нас есть внутри Гоминьдана возможность использовать эту специфическую ситуацию, чтобы усилить снизу левое крыло в Гоминьдане и через этот механизм усилить наши стратегические, узловые позиции в армии и правительстве (Китая)»[375].

Бухарину вторил Сталин. На московском партактиве 5 апреля заявил: «Китайская революция — не просто буржуазная, а буржуазно-демократическая, с тем отличием от русской, что она направлена против империализма. Поэтому она национально-освободительная… Поэтому выкидывать министров-капиталистов скоро нельзя. Поэтому горячие речи Радека загубят революцию…

У нас была из Шанхая телеграмма о восстании. Мы сказали: молчите. Мы им запретили, и хорошо сделали. Мы сохранили резерв революции, ибо при выступлении двух тысяч вооружённых рабочих империализм их разгромил бы…

Чан Кайши головой выше Церетели (меньшевик, заместитель председателя президиума ВЦИК первого созыва, министр почт и телеграфов первого коалиционного Временного правительства. — Ю.Ж.), Керенского, ибо силой обстоятельств он ведёт войну с империалистами… Каналов воздействия на Гоминьдан достаточно. Мы не будем подчёркивать своей руководящей роли»[376].

Троцкий же продолжал свои пророчества, исполняя роль Кассандры. Писал 22 марта:

«Острее всего, признаться, меня в данный момент тревожит положение в Китае. Только что получил телеграмму о том, что Шанхай занят национальными войсками. Чем шире территория национального правительства, чем больше государственный характер принимает Гоминьдан, тем он становится буржуазией. В этом отношении включение Шанхая в территорию национального правительства имеет прямо-таки решающий характер.

Одновременно читаешь речи Калинина и Рудзутака, в которых излагается и повторяется та мысль, что национальное правительство есть «правительство всех классов населения Китая» (буквально!). Таким образом, оказывается, что в Китае возможно существование сверхклассового правительства. Марксизм забыт окончательно…

Можно не сомневаться, что, завладев громадными территориями, оказавшись лицом к лицу с гигантскими и труднейшими задачами, испытывая нужду в иностранных капиталах и сталкиваясь повседневно с рабочими, национальное правительство совершит резкий поворот направо — в сторону Америки, до известной степени и Англии. В этот момент рабочий класс окажется без руководства, ибо нельзя же «коммунистический» привесок Гоминьдана считать самостоятельным руководством рабочего класса, которому внушают, что национальное правительство есть правительство всех классов»[377].

Всё напрасно. Ни провал всеобщей забастовки в Великобритании, ни ставшее бессмысленным существование Англо-русского комитета так ничему и не научили ни Бухарина и его группу, ни Сталина, упорно поддерживавшего линию правых. Линию, приведшую к тому, к чему она только и могла привести.

12 апреля Чан Кайши совершил государственный переворот. Разорвал все отношения с находившимися в Ухане правительством Ван Цзинвея и левыми гоминьдановцами. А 18 апреля создал своё правительство в Нанкине уже без какого-либо участия коммунистов. Расколол тем прежде единый, хотя и весьма непрочный, единый антиимпериалистический фронт.

Ответ старого руководства Гоминьдана не заставил себя ждать. 14 апреля оно объявило об исключении Чан Кайши из партии, снятии его с поста главнокомандующего НРА и отдало приказ о его аресте как мятежника. Но ничего из декларированного осуществить так и не смогло: слишком уж ничтожными силами оно располагало. И смирилось с происшедшим.

Переворот Чан Кайши потребовал ответных мер и со стороны Москвы. Ведь происшедшее слишком наглядно опровергало выглядевшую теперь несомненно ошибочной резолюцию 7 расширенного пленума ИККИ, проходившего совсем недавно, с 22 ноября по 16 декабря 1926 года и принятую под давлением Бухарина. В ней утверждалось: «Мнение, будто коммунистическая партия должна покинуть Гоминьдан, ошибочно»[378].

Политика единого фронта явно агонизировала. Понимая это, ПБ всё же попыталось хоть как-то оправдать её, не допустив признания правоты оппозиционеров. На очередном пленуме ЦК, открывшемся 19 апреля, четвёртым пунктом повестки дня (первым и вторым рассматривали вопросы предстоящих съездов советов СССР и РСФСР, третьим назначили созыв XV съезда партии на вторую половину ноября) стало внезапно внесённое 11 апреля «сообщение о последних событиях в Китае и решениях ЦК в связи с ними», порученное Рыкову[379], а не Бухарину, как вроде бы следовало. Сообщение, ставшее докладом и породившее ещё до того, как было сделано, весьма острый конфликт.

Сначала Зиновьев опротестовал отказ секретариата пленума распространить среди членов ЦК его тезисы к выступлению Рыкова только на том основании, что изложены они на 54 машинописных страницах.

«Сегодня этот вопрос стоит, — объяснял Зиновьев. — Будет доклад, будут прения. Стало быть, каждый член ЦК, безусловно, имеет право изложить письменно ряд предложений своему ЦК…

Вы видите, товарищи, что вышла Китайская коммуна немножко наоборот. То есть нечаянно поздравили генералов Галифе (известен жестокой расправой с парижскими коммунарами в 1871 году. — Ю.Ж.) или Кавеньяка (беспощадно подавил во Франции июльское восстание 1848 года. — Ю.Ж.). Этим объясняется то, что пришлось ряд фактов сообщить в этой записке…

Несколько дней назад, на собрании актива, товарищ Сталин и товарищ Бухарин говорили, что они Чан Кайши используют и в любой момент могут выгнать. Они используют его как крестьяне использую каждую кобылу. Чан Кайши, по их словам, выше на голову Керенского и Церетели потому, что он ведёт борьбу против империализма. Эта политика неверна. И когда дают документ, излагающий, почему именно эта политика неверна, его кладут под спуд… Я думаю, что это может только затруднить решение такого серьёзного вопроса, как китайский»[380].

Зиновьеву не удалось настоять на своём праве. Его тезисы разослали «в установленном порядке» уже после закрытия пленума.

На том конфликт не иссяк. Рыков, дав самому себе слово — по традиции на пленумах, как и на заседаниях ПБ, председательствовал глава правительства — неожиданно заявил: «Я вношу предложение от себя, доклад мой и прения по китайскому вопросу не стенографировать. Считать доклад и прения секретными. Я думаю, нет необходимости мотивировать (это)».

Рыкову тут же возразил обиженный Зиновьев. «Я думаю, — высказал он своё мнение, — что можно и должно стенографировать, а стенограмму держать только в архиве ЦК и ни один экземпляр не рассылать».

Троцкий же высказал более радикальную точку зрения на предложение Рыкова.

«Я думаю, — попытался он убедить участников пленума, — ни в коем случае нельзя соглашаться с тем, чтобы стенограмма была только для архива ЦК. Разумеется, можно будет подвергнуть самой строгой редакции и цензуре под углом зрения военной и дипломатической, что мы не раз делали в отношении всех речей даже на съездах советов, исключая всё то, что в малейшей степени может повредить нашим государственным интересам. Но всю политическую сторону дебатов теперь, когда вся партия заинтересована в том, чтобы получить понятие о линии Центрального комитета в этом основном вопросе мирового развития, её скрыть сейчас и не вести стенограмму — это значит скрыть от партии ту линию, которая привела к таким трагическим последствиям»[381].