Падре Антонио знал, что «те, кто раньше был нам чужд» — это британцы. Кардинал Ростиньяни, старый и мудрый стратег, видел в них не врагов, а инструмент. Англичане хотели стабильности на границе с Британским Гондурасом, они желали контролировать потоки оружия, и если Ватикан сможет предложить им союзника в лице Эрнесто, это откроет новые возможности. Но падре понимал, что этот союз может оказаться опасным. Британцы не умеют доверять надолго, и если Эрнесто перестанет приносить им пользу, они его уничтожат.
Он посмотрел на небо, где облака медленно плыли над монастырскими стенами, и почувствовал, как внутри растекается глухая, давящая тревога. Ему нужно найти способ связаться с сыном, чтобы предупредить о новой игре, которая началась вокруг него. Но как это сделать, когда каждый шаг в джунглях может оказаться последним? Индейцы-крусоб контролировали все тропы, а его собственные люди, которые могли рискнуть, уже не были так молоды и быстры, как раньше.
Он знал, что должен попытаться. Даже если для этого потребуется рисковать всем. Но как? Ответ один — только отправить своего человека, и он не мог позволить себе ошибиться. Жаль, что Себастьян Кан не подойдёт для этой цели, слишком мягкий и совсем не боец, ему бы только следить, да интриги плести, а не бегать по сельве. А через Гондурас он и вовсе не в состоянии этого сделать: там слишком много глаз и ушей, и любое неосторожное движение может привести к провалу.
Значит, надо писать письмо кардиналу, ибо время как раз уже подходит для самостоятельных решений. Он чувствовал, что Рим готов действовать, и если он сможет убедить кардинала Ростиньяни, что Эрнесто — ключевая фигура в этой игре, возможно, тот сможет найти способ связаться с ним через свои каналы. Падре не знал, как именно это будет сделано, но он верил, что у кардинала есть ресурсы, о которых он сам не догадывался.
Падре тяжело вздохнул и направился в свою келью. На столе его ждал чистый лист бумаги, и он знал, что это письмо к кардиналу станет не таким, как предыдущие. Ему нужно написать откровенно, но осторожно. Сказать, что Эрнесто в опасности, но не показать паники. Напомнить о своей верности, но не умолять о помощи. И, самое главное, попросить кардинала использовать свои связи с британцами, чтобы те не навредили Эрнесто, а помогли ему.
Он сел за стол, взял перо и начал писать. Слова ложились на бумагу медленно, как будто он пытался удержать каждое из них, прежде чем отпустить в большой мир, где их могли истолковать по-разному. Он знал, что это письмо может изменить его оставшуюся жизнь, и он был готов к тому, что его последствия могут оказаться непредсказуемыми. Но он также знал, что если он не сделает этого сейчас, то потом может стать слишком поздно.
Очередное письмо кардинал Риберто Ростиньяни получил спустя три недели после его отправки. Конверт, запечатанный сургучом с гербом монастыря Сан-Франциско, лежал на его столе, и кардинал, вскрыв его, увидел знакомый почерк падре Антонио. Письмо пришлось как раз к месту, к этому времени он уже знал многое об Эрнесто де ла Барра, о его прошлом и превращении в Барра-Юма, военного вождя ишканхи. Он знал также, что молодого человека вычислили и нашли в сельве Юкатана, и что британцы через своего губернатора Молони и контрабандиста Мартинеса уже вышли на него.
Кардинал откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно, за которым простирался Рим, вечный и равнодушный к судьбам отдельных людей. Теперь дело оставалось за малым: тактично вмешаться в планы английских «аристократов» и немножко их поправить, во благо церкви и паствы. Британцы, конечно, не простят, но они не должны знать, что за этим стоит Ватикан. Всё необходимо выставить как игру их собственных интересов. Ростиньяни знал, что у него есть рычаги влияния на Лондон через католическую общину Англии, через старые связи с аристократией, которая боялась потерять свои позиции в Новом Свете, и значит, у него всё получится.
Он перечитал письмо падре Антонио, задерживаясь на строках, где тот говорил о своей тревоге и о невозможности связаться с Эрнесто. Падре не хотел, чтобы британцы перехватили инициативу и использовали Эрнесто в своих целях. Размышляя об этом, кардинал внезапно понял, что следующий шаг должен быть сделан именно здесь, в Риме. Нужно вписать в эту игру новых игроков.
— Если британцы хотят использовать де ла Барра, — прошептал он себе под нос, то они должны делать это так, как выгодно нам, или не делать вовсе.
Он встал, подошёл к бюро, где лежала стопка бумаг, и начал писать новое письмо, на этот раз одному из своих доверенных людей в Лондоне, человеку, который имел доступ к высшим кругам британской политики. В письме он просил его проследить, чтобы любые контакты с де ла Барра не выходили за пределы, установленные Ватиканом.
Он писал об осторожности, о необходимости учитывать интересы церкви, и о том, что Британская империя должна помнить, что на Юкатане есть силы, которые не подчиняются её приказам, и намекал, что церковь готова оплатить поставку оружия повстанцам, возглавляемым де ла Баррой.
Закончив писать, кардинал Ростиньяни поднялся и встал у окна, рассматривая купола собора Святого Петра. Письмо лежало на столе, запечатанное сургучом, и он знал, что отправить его — значит сделать ход, после которого уже не останется пути назад. Он не был уверен, что поступает абсолютно правильно, но выбора не оставалось. Это оправданный риск, выигрывает всегда тот, кто идёт в наступление, или рискует, а под лежачий камень вода не течёт, она давит на него сверху. Если он промедлит, Эрнесто станет пешкой в чужой игре, или его устранят, а самого кардинала отодвинут в сторону, как ненужную фигуру. Сейчас же ему предоставляется настоящий шанс прорваться к большей власти и влиянию, чем обычно.
Он повернулся и посмотрел на карту, висевшую на стене. Мексика. Юкатан. Сельва. Рядом находится Гватемала и прочие страны развалившегося союза Соединённых провинций Центральной Америки. Тут ему вспомнились совсем недавние события, связанные с этим союзом.
Президент Гватемалы Руфино Барриос с 1873 года изгнал из Гватемалы монашеские ордена, конфисковал их имущество, а также имущество крупнейших консерваторов. При нём началось прокладывание железных дорог, и был предпринят ряд мер для развития сельского хозяйства и распространения грамотности населения.
В то же время Барриос страстно желал вновь создать единое государство Центральной Америки. После неудачи мирных переговоров с соседними странами, Барриос решил силой организовать федерацию, но в сражении против армии Сальвадора в 1885 году, погиб. Всё это кардинал помнил хорошо, тогда Ватикан потерял ещё одну страну, где католическая церковь могла бы иметь влияние, но либералы и масоны сделали своё дело.
Кардинал подошёл ближе к карте и провёл пальцем по линии, где Юкатан встречался с Гватемалой. Да, это место, где решалась судьба не одного человека, а целого континента, вернее, его части. Пока Ватикан смотрел на Европу, американцы и британцы уже делили Новый Свет. И если церковь не вмешается, она потеряет всё, и не только земли, а человеческие души.
Кардинал задумался, в его руках сейчас лежало не просто письмо, он держал возможность, которая могла изменить ход событий на целом континенте, и он понимал это. А также это реальный шанс отомстить либералам и прочей атеистской швали за гонения на католическую церковь, которые длились уже не одно десятилетие.
Да, сама Мексика находилась на задворках мира и для многих европейских политиков являлась лишь страной третьего порядка, там, где-то далеко, где вечно льют кровь индейцы, а правительство едва справляется с управлением. Но он видел дальше. Её близость к Соединённым Штатам, которые начинали крепнуть и всё наглее распространяли вокруг себя богохульство и гонения на католическую церковь, только укрепляла его в мысли, что это направление для Ватикана сейчас является самым важным. Если американцы продолжат теснить католицизм в Латинской Америке, церковь потеряет не просто паству, она потеряет влияние на огромном континенте, которое копила столетиями.
