Через несколько минут мои воины начали выходить из укрытий, я подал им знак, что всё в порядке, и мы двинулись обратно в джунгли, оставляя за спиной пустую поляну и недосказанный разговор.

— Мистер Сэнс! — губернатор поднялся из-за стола, когда в дверях кабинета показался его посланец. — Рад вас видеть! Как прошла поездка?

— Штатно, сэр! — Сэнс снял шляпу, пригладил волосы и, не дожидаясь приглашения, опустился на стул напротив губернаторского стола. — Дорога ужасная, кругом сельва, болота, малярийные москиты, но я смог выполнить ваше задание. Встреча состоялась.

— Не сомневался в этом, — Молони снова сел, откинувшись на спинку кресла, и сложил руки на столе. — Что же, с нетерпением жду вашего доклада. Рассказывайте всё, не пропуская никаких деталей. Мне важна любая зацепка в сведениях об этом человеке.

Сэнс коротко пересказал итоги встречи, стараясь быть точным, но без лишних эмоций. Он описал внешность Барра-Юма, его манеру держаться, его людей, и как тот сначала не сел, а остался стоять у столба, держась за навес и поглядывая по сторонам. Он передал основные пункты условий, которые выдвинул вождь: оружие в обмен на древесину, запрет на свободный проход через земли и согласование караванов, и категорический отказ воевать против мексиканцев. Упомянул, что Барра-Юм привёл с собой около двух десятков воинов, и все они, на его взгляд, хорошо вооружены и обучены.

Молони слушал, не перебивая, лишь иногда постукивая пальцем по столу. Закончив, Сэнс замолчал и застыл в ожидании.

— Хорошо, — сказал губернатор, наконец нарушая тишину. — Мне нужно знать больше. Как он выглядел? Он держался уверенно или нервничал? Как он говорил, как вождь, или как человек, который просто хочет выжить?

Сэнс задумался, припоминая детали.

— Он держался спокойно, сэр. Не нервничал, хотя и не расслаблялся. Его люди дисциплинированные, явно обученные. Он сам… он не похож на обычного вождя. Говорит с акцентом, но выбирает слова точно, как человек, привыкший к переговорам. Он явно служил, правда, в каком качестве — неясно, но это определённо чувствуется. Или, по крайней мере, прошел серьёзную военную школу. От него исходила уверенность, но не высокомерие. Он знает, чего хочет.

— А что насчёт его внешности? — Молони подался вперёд. — Ты говорил, он закрывал лицо? Как ты понял, что это именно тот человек?

— Я понял по тому, как он двигался, сэр, и по тому, как его люди вели себя рядом с ним. Они смотрели на него с уважением, а иногда с чем-то, похожим на страх. Это не просто наёмник. Это лидер. И его лицо… я не видел его полностью, но его глаза, они старые, сэр. Слишком старые для человека его возраста. У него есть и сомнения, и страхи, и он не скрывает их. Он их использует.

Молони усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Его пальцы, белые и длинные, привыкшие к перу и подписям, на мгновение замерли на подлокотнике, словно он взвешивал каждое слово, произнесённое Сэнсом. Затем он медленно сложил руки на столе и посмотрел на своего посланца с той особенной холодной внимательностью, которая появлялась у него только в момент принятия решений.

— Хорошо, мистер Сэнс, — сказал он, и голос его звучал ровно, без лишних эмоций. — Я приму решение и согласую его с министерством через телеграф, после чего вызову вас. Его условия слишком наглые, но отвергать их сразу нецелесообразно. Мне нужен союзник, а не партнёр, который ставит условия. Этот вождь должен понять, что имеет дело с империей, а не с каким-нибудь мелким торговцем на границе.

— Я понял, сэр, — кивнул Сэнс и поднялся, одёргивая сюртук. — Всё, что вы скажете, я передам в точности.

— Вы можете идти, — Молони кивнул в сторону двери. — В кассе вам выписана премия. За хорошую работу надо платить.

— Спасибо, сэр!

— Ступайте.

Сэнс вышел, и дверь за ним закрылась с негромким, уважительным щелчком. Молони остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь мерным тиканьем напольных часов в углу. Он встал, подошёл к окну и долго смотрел на зелёную стену джунглей, которая начиналась прямо за городской чертой. Где-то там, за этой стеной, скрывался человек, который только что бросил ему вызов. Не открытый, не грубый, но вызов.

Он провёл рукой по стеклу, словно пытаясь коснуться той далёкой сельвы, и почувствовал, как внутри нарастает то особенное, почти забытое чувство предвкушения. Белиз скучен и слишком предсказуем, а на границе джунглей начиналась настоящая игра. С живым человеком, который не боялся ставить условия.

Молони вернулся к столу, нажал на кнопку звонка. Почти сразу в дверь вошёл адъютант.

— Сэр?

— Приготовьте экипаж. Я еду в телеграфную контору. И попросите, чтобы мне подали синий сюртук, тот, с золотыми пуговицами. Надо произвести впечатление на телеграфистов, им импонирует, когда к ним приходят важные персоны и тем самым поднимают их собственную значимость.

Адъютант склонил голову и бесшумно исчез. Молони ещё раз взглянул на карту Юкатана, висевшую на стене, и провёл пальцем по линии, где джунгли встречались с границей. Он не знал, как станет развиваться эта игра, но он знал одно: она только начиналась.

Через четверть часа губернатор уже катил по пыльным улицам Белиза к телеграфной конторе, небольшому зданию с высокой антенной, где каждый день отправлялись и принимались послания, от которых зависела судьба целых регионов. Молони сидел в экипаже, глядя на проплывающие мимо дома, и чувствовал, как его накрывает холодный азарт.

Он остановился у входа, на секунду задержавшись, чтобы оглядеть улицу. Где-то, через океан, чиновники Министерства по делам колоний получат его слова и примут решение, которое изменит многое, если не всё на Юкатане.

Падре Антонио, отстояв утреннюю мессу, вышел во внутренний двор монастыря. Был тот час, когда солнце уже начало припекать, но тени от старых апельсиновых деревьев ещё лежали на каменных плитах, и воздух оказался наполнен знакомым и родным с детства запахом цветущего апельсина.

Он медленно прошёл по дорожке, опираясь на трость, которой пользовался уже несколько недель. В последнее время здоровье его ухудшилось, ныли суставы, а по утрам кружилась голова, но он ещё не до такой степени чувствовал себя немощным, чтобы задумываться об уходе за черту. Нет, у него оставалось слишком много дел, одно из которых его сын, Эрнесто де Ланда, он же де ла Барра.

События вокруг него развивались, и это тревожило, то, что начиналось как простое желание защитить мальчика, переросло в нечто большее. Падре вёл активную переписку с Римом, с кардиналом Ростиньяни, что внушало большие надежды. Процесс, что называется, пошёл, и первые результаты уже давали о себе знать. Но пока система раскачается, пока заработает, а связи с Эрнесто нет, и как её организовать сейчас, он не знал. Индейцы-крусоб активизировались, все тропы в сельву стали опасными, а Эрнесто не присылал от себя никакой весточки.

Падре остановился у старого колодца, положил руку на его край и посмотрел на небо: где-то там, за океаном, в Риме, кардинал Ростиньяни уже начал свою игру. Его последнее письмо казалось обнадёживающим, но не без двусмысленности. В нём говорилось о том, что католическая церковь укрепляет свои позиции в Англии, и что Ватикан рассматривает возможность негласного союза с британцами в Новом Свете.

Кардинал прямо не упоминал Британский Гондурас, но падре Антонио знал, что речь шла именно о нём. Англия, столкнувшаяся с давлением доктрины Монро, начала искать новые рычаги влияния, и в этих поисках Эрнесто мог стать либо козырем, либо жертвой.

— Если кардинал найдёт общий язык с британцами, — прошептал падре, — то Эрнесто может оказаться между двух огней: церкви и империи. Но если он сможет использовать их интересы, он станет сильнее.

Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на него. Он знал, что кардинал Ростиньяни уже начал плести свою паутину, и что в этой паутине есть место и для британских агентов. Он не говорил об этом напрямую, но в последнем письме имелись слова, которые заставили падре задуматься: «Мы не можем позволить себе потерять Юкатан. Если молодой де Ланда сможет удержать власть, мы должны оказаться рядом, чтобы помочь ему. Даже если для этого придётся заключить союз с теми, кто раньше был нам чужд».