Мне это удалось, он вскрикнул и упал, попытался подняться, но вторая пуля, выпущенная мной, заставила его рухнуть снова. Я поднялся, кряхтя от боли в спине, и не спеша подошёл к нему. Вокруг всё ещё слышались выстрелы, но они уже затихали, отдаляясь вглубь сельвы. Крусоб отступали, оставляя на земле своих убитых и раненых. Я не обращал на них внимания, мои глаза были прикованы к фигуре, которая лежала на земле в нескольких шагах от меня, прижимая руки к простреленному бедру.

Ах-Кукум, как я узнал позже его имя, смотрел на меня, и в его взгляде я не видел страха, только холодную ярость и ненависть. Он попытался подняться, но пуля во второй ноге заставила его снова рухнуть на землю. Он застонал, сжимая зубы, и я подошёл ближе, остановившись в нескольких шагах от него. Револьверы я опустил, но держал их рядом, в любой момент готовый выстрелить. Тишина вокруг нас становилась плотнее, только вдалеке всё ещё слышались одиночные выстрелы и крики. Я посмотрел на жреца сверху вниз, и в моём голосе прозвучала не столько злоба, сколько усталое спокойствие.

— Итак, жрец, — сказал я, присаживаясь перед ним на корточки, чтобы хорошо видеть его лицо. — Ты хотел захватить мою семью, но не получилось, ты хотел мою жизнь, но переоценил себя, ты хотел убить меня, но что-то пошло не так. Ты удивлён? Думаю, что нет, чему тут удивляться, если я Тень Кукулькана, а Кукулькан хозяин сельвы? Он тебя и покарал моими руками, как предателя своей веры, но ты ведь предал не только богов майя, своей сектой Говорящего Креста ты предал и Христоса. Подумать только, крест стал говорить, не иначе это злая шутка английских сэров. Узнаю их стиль, они и мне предложили помощь. Разумеется, за оружие, и разумеется, я согласился, но чуть-чуть, на своих условиях, а им и того оказалось достаточно. Сэры всегда за любой кипишь чужой кровью, и ты не исключение, индеец майя.

Жрец молчал и от боли вряд ли понимал то, что я ему говорил, а меня словно прорвало, видно, нервы уже ни к Кукулькану совсем стали или просто выговориться захотелось после пережитого боя.

— Теперь ты лежишь здесь, истекаешь кровью и…, — я сам себя оборвал, — но оставим эти пустые разговоры и перейдём к главному. Я хочу знать только одно… Кто тебе сообщил, где моя семья?

Жрец меня услышал, но только усмехнулся, и его усмешка скорее походила на предсмертный хрип, чем на смех.

— Твой жрец, — прохрипел он, и в его голосе слышалась насмешка, смешанная с болью, — тот, кого ты посадил в клетку, Иш-Мас. Он пришёл ко мне сам, он продал тебя за власть, тебя ненавидят даже внутри племени, Тень.

Внезапно меня осенило. Пробегая мимо старой сейбы, на которой укрывалась моя семья, я мельком заметил тело, смутно знакомое, но в суматохе боя не успел рассмотреть его как следует. Теперь же, глядя на жреца, я понял, кому оно могло принадлежать.

— Да, я так и думал, дело житейское. Это не его ли тело лежало возле дерева?

— Да, — жрец скривился в усмешке, и в ней скользнула боль. — Я убил его за обман.

— А как он там оказался? И где моя семья?

— Он убил твою семью, глупая Тень, — оскалился жрец, и в его голосе послышалось злорадство. — У тебя больше нет семьи.

— Опять врёшь, — сказал я, и голос мой остался ровным, хотя внутри всё сжалось. — Это ты освободил жреца, а потом что-то не поделил с ним и убил. Наверное, он не смог найти мою семью, как и ты. Это хорошо.

— Не радуйся, Тень, — прохрипел жрец, и его голос становился всё тише от потери крови. — Ты всё равно проиграешь. Говорящий Крест не прощает тех, кто встаёт на его пути. Ты не сможешь вечно прятаться в джунглях.

— Это я прячусь в джунглях? — хмыкнул я, чувствуя, как боль в спине напоминает о себе. — Послушай, служитель секты, Говорящего Креста не существует. Ты эти байки рассказывай своим воинам, а не мне, лживый пендехо. Я уже давно не верю ни во что, кроме револьвера в руках, и никому, поэтому и живой до сих пор. Послушай, жрец, ты истекаешь кровью, и если тебя не перевязать, то ты умрёшь. А проиграю я или нет, это уже не твоё дело. Секта Говорящего Креста — лишь один эпизод в моей жизни, и скажу тебе, не самый значительный.

Он хотел что- то ответить, но я поднялся, чувствуя, как каждый мускул спины протестует против движения, оглядел поле боя. Мои воины уже собирали убитых и раненых, и я видел, как они подходят к оставшимся крусоб, добивая тех, кто ещё шевелился. Я снова посмотрел на жреца.

— Я не прячусь, жрец. Я здесь. И я останусь здесь, пока не уничтожу вашу секту. Твоя смерть — лишь начало вашего конца.

Жрец в ответ усмехнулся, и в этой усмешке оказалось больше боли, чем насмешки.

— Ты думаешь, я боюсь смерти, Тень? Я служу Говорящему Кресту. Смерть — это не конец, это переход, и ты не сможешь меня напугать.

— Я не хочу тебя пугать, — сказал я, и голос мой стал спокоен, хотя внутри всё кипело. — Поздно уже, скажи, где остальные твои воины? Сколько их ещё в сельве? И кто из наших предал меня, кроме Иш-Маса?

Он закашлялся, и я увидел, что ему совсем плохо.

— Иш Мас был не один, — прохрипел он, — были и другие. Те, кто устал от твоей войны, те, кто хочет вернуть старые порядки. Они ждут удобного момента, чтобы перерезать тебе горло.

— Опять ты врёшь, — сказал я, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — Ты соткан из одного вранья, задумайся, что тебя ждёт впереди.

— Меня ждёт торжество! И Рай! — выкрикнул он, и в его голосе послышалась почти истерическая уверенность.

— Ясно, — я махнул рукой, не желая спорить с умирающим фанатиком. Мне главное найти сейчас семью и громить дальше остатки этой маленькой армии крусоб. Они надоели мне очень сильно, как и вся эта возня, именуемая Кастовой войной.

Вокруг нас уже собирались мои воины, они ждали знака, чтобы добить жреца, но я поднял руку, останавливая их, и снова посмотрел на него.

— Назови их имена, и я дам тебе умереть быстро и без боли. Если нет, то я оставлю тебя здесь, и ты будешь умирать медленно, слушая, как твой Крест молчит.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видел борьбу, он знал, что я не шучу. Он знал, что у него нет выбора. Но я понял, что всё равно не услышу правду. Врагов внутри племени придётся искать самому. Жрец просто соврёт, называя имена тех, кто меня не предавал, чтобы посеять сомнения и раздор.

— Принесите его в жертву Кукулькану, — отдал я приказ и развернулся, не слушая дальше, что творилось за моей спиной.

Я стал перезаряжать револьверы и винчестер на ходу, чувствуя, как каждый щелчок затвора отдаётся в голове. Жестокость порождает жестокость. Я бы и рад простить, но меня не поймут. Сельва безжалостна ко всем её врагам, и не мне её судить, потому что кто я здесь? Всего лишь человек.

Я перевёл дыхание и повернулся к своим людям, которые собирались вокруг меня, усталые, но живые. Мы не победили, но мы выжили, и это ещё не конец, в селении слышалась перестрелка, значит, крусоб продолжают атаковать нас.

Я повернулся и пошёл к старой сейбе, искать свою семью и заодно воевать дальше, до последнего патрона и до последней капли крови врага… В груди росло тревожное предчувствие, но я гнал его прочь. Я должен найти их живыми, и я найду, чего бы мне это ни стоило.

Собрав наиболее ценные трофеи и всех людей, я повёл их в очередную атаку, поддерживая тех, кто, изнемогая, сдерживал натиски других отрядов крусоб. Время шло. Утро давно перешло в день, солнце стояло почти в зените, и воздух над селением дрожал от жара и гари. Я обшаривал каждый угол, опрашивал всех, кто мог видеть мою семью, но нигде не находил их.

Вместо этого я спасал чужих детей, вытаскивал раненых из-под обломков горящих хижин и отстреливал прорвавшихся в селение крусоб. Дым от пожаров застилал глаза, и в этом сером мареве я чувствовал, как внутри растёт глухая тревога.

Многие хижины уже горели, что только затрудняло нашу оборону. Огонь трещал, разбрасывая искры, и в этом хаосе я едва успевал следить за перемещением врага. Однако наступательный порыв сектантов уже иссякал, их вождя я убил, как и жреца. Они потеряли тех, кто вёл их за собой, и я знал, что долго крусоб не продержатся. Как только они осознают свои потери, они уйдут.