Оставался третий путь, естественно, самый сложный и скользкий из всех — создать собственную республику и расширить её, распространив на весь полуостров Юкатан, включая сам штат Юкатан, Гватемалу и дальше, как фишка ляжет. Белиз трогать нельзя, англичане этого не простят. Но как это сделать? У меня нет ни ресурсов для покупки оружия и ведения долговременных боевых действий, ни образованных людей, да и с воинами всё очень сложно. Хотя идея хороша, но только как тайный путь.

А пока мне надо выиграть идеологическое противостояние. Точнее, религиозное. Самое главное — собрать религиозных фанатиков и сформировать из них кастовую систему. Желательно держать это в тайне, чтобы о ней знали только сами индейцы, а остальные лишь догадывались. И, само собой, принимать в неё только индейцев. Да-да, такие вот расовые предрассудки, но вынужденные. Кто на серьёзных щах станет верить в Кукулькана из европейцев или креолов? Да никто! Поэтому в этом вопросе моя аудитория — только индейцы. И я должен стать для них тем, кто поведёт за собой, даже если я сам не верю до конца в то, что делаю.

Где-то на пятый день мы вышли к подножию пирамиды. Она возвышалась среди джунглей, скрытая лианами и поросшая мхом, но всё ещё величественная, как в дни, когда её строили предки майя. Я поднялся по ступеням, покрытым влажной землёй, и остановился на вершине. Сверху открывался захватывающий вид на зелёное море деревьев, раскинувшееся до самого горизонта. Ветер дул с востока, и я чувствовал, как он мягко касается моего лица, словно пытаясь унести все сомнения и оставить лишь уверенность.

Я опустился на колени и начал молиться, не зная, кому именно. Кукулькану или Христу, в которого я не верил, или самому себе, человеку, который уже не знал, кто он. И так я стоял очень долго, чувствуя, как ветер шевелит мои волосы и как солнце согревает лицо, и ждал, когда придёт ответ. Ответ пришёл не сразу, но когда он пришёл, я понял, что всё получится так, как должно. И я готов идти по этому пути до конца, что бы меня ни ждало впереди. Спустившись вниз, я отдал приказ найти вход в пирамиду и расчистить его.

Весь день мы занимались этим, заодно освобождая пирамиду от слишком явного мусора на ступенях, ведущих к вершине. Здесь, на вершине пирамиды, мне предстоит провести утро, ну а для общения с духом мне нужно спуститься вглубь. Ближе к вечеру, заготовив себе пару факелов, я подошел ко входу к пирамиде и в сопровождении Кан Эка начал спускаться внутрь. Трое воинов, что пришли вместе с нами, остались снаружи, охраняя вход в древнее сооружение.

Войдя в узкий проход, где царила тьма, мы разожгли один факел и отправились дальше, в святая святых древней пирамиды и обители богов майя. Свет факела дрожал и метался, выхватывая из мрака то изломанные тени на стенах, то глубокие трещины, которыми время покрыло каменный пол. Воздух становился всё более тяжёлым и влажным, и каждый наш шаг отдавался глухим эхом, словно пирамида реагировала на наше присутствие.

Стены, покрытые экзотической резьбой, изображающей переплетающихся змей, ягуаров с горящими глазами, фигуры воинов в ритуальных масках, давили на нас со всех сторон, заставляя оглядываться вокруг если не с опаской, то благоговейно уж точно. Лица, высеченные из камня, глядели на нас из глубины веков, и я чувствовал, как эти взгляды проникают сквозь кожу, оставляя после себя лишь холод.

Мы шли долго. Факел чадил, и его жёлтый свет плясал на стенах, оживляя древние изображения. Я видел, как тени скользят по иероглифам, и мне казалось, что они начинают двигаться сами по себе, рассказывая истории, которые не высечены в камне, а живут в самом воздухе пирамиды. Где-то в глубине капала вода, редкие, тягучие капли, каждая из которых возвращала эхо к сводам, будто время застыло здесь навсегда.

Через некоторое время проход расширился, и мы оказались в небольшом зале. Здесь свет факела выхватил из темноты низкий алтарь, покрытый тёмными пятнами. Я подошёл ближе, провёл рукой по его поверхности, камень оказался холодным и гладким, словно его полировали веками. На алтаре лежали истлевшие остатки ткани и несколько глиняных сосудов, покрытых пылью. В центре я заметил углубление, и понял: когда-то здесь стоял идол, или, может, здесь сжигали что-то во время языческих ритуалов.

Мы пошли дальше, и с каждым шагом становилось всё холоднее. Тишина давила на уши, и я слышал только звук наших шагов по каменным ступеням, уходящим всё глубже в чрево пирамиды. Я чувствовал, как древние стены смыкаются вокруг меня, и внутри поднималось ощущение, что я иду не просто по коридору, а по полосе времени, которое застыло здесь на тысячелетия. С каждым шагом пространство вокруг меня становилось всё более зыбким, словно стены начинали жить своей жизнью, дышать, вспоминать.

Наконец мы остановились у массивной каменной двери, покрытой резьбой. Я поднёс факел ближе и увидел, что на ней изображён Кукулькан в момент творения: его крылья распростёрты над миром, а тело обвивает центр вселенной. Глаза змея были высечены из тёмного обсидиана, и в свете факела они, казалось, вспыхивали, прожигая меня насквозь. Я перевёл взгляд на Кан Эка, который стоял позади меня, его скрывала тень. Когда свет от моего факела заплясал на его лице, я увидел в его глазах спокойствие, которого у меня не было.

— Иди, Барра-Юм, — сказал он тихо. — Я останусь ждать тебя здесь. Дальше ты должен идти один.

Я взял у него второй факел, посмотрел на дверь и почувствовал, как внутри меня разливается ледяное спокойствие. Я кивнул ему и шагнул вперёд, в темноту, где за дверью ждало то, что никто не видел и не слышал. Я нажал на каменную дверь, и она открылась с низким, протяжным скрипом, словно сама пирамида приветствовала меня. Оттуда повеяло воздухом, пахнущим сыростью и временем.

Я шагнул внутрь и оказался в огромном зале, где свет факела едва касался стен. В центре стоял алтарь, и воздух вокруг него словно дрожал. Я осознал, что здесь, в этом зале, время остановилось, и я стоял на пороге чего-то, что могло изменить всё. Поняв это, я опустился на колени перед алтарём, чувствуя, как холодный камень касается моей кожи, и закрыл глаза. Вокруг стояла мёртвая тишина, я слышал только своё дыхание и редкие капли воды, падающие где-то в глубине. Я ждал.

Тишина стала плотной, почти осязаемой. Она не состояла из пустоты, наоборот, она казалась наполнена чем-то древним, что жило здесь задолго до того, как я ступил на эту землю. Я чувствовал, как воздух начинает вибрировать, и где-то в глубине пирамиды зарождается звук, низкий, густой, похожий на дыхание спящего зверя.

Я открыл глаза и увидел, что стены зала начали мерцать, словно их покрывали тысячи светящихся точек. Где-то в углу зала мелькнула тень, но когда я повернул голову, от неё уже ничего не осталось. Я не знал, что это, может дух, или игра света, или древняя «магия», которой я не мог найти объяснения. Но я знал одно: я здесь не просто так, и эта пирамида знала моё имя.

Я подошёл к алтарю и разложил на нём принесённые с собой травы. Они лежали в холщовом мешочке, который я носил с собой с того самого дня, как покинул селение. Я аккуратно высыпал их в древнюю каменную чашу, стоявшую здесь, на алтаре. Её края оказались стёрты временем, но внутри сохранился тонкий налёт, похожий на смолу, смешанную с пеплом. Травы упали на дно, и я на мгновение задержал руку над чашей, чувствуя их сухой, пряный запах. Затем я поднёс факел к самому краю и поджёг их.

Сухо затрещали, разгораясь, невесомые былинки, и тут же стали чадить, распространяя вокруг себя тонкий, едва осязаемый запах содержащихся в них ароматических смол и масел. Дым поднимался вверх, окутывая мою голову, и я почувствовал, как он проникает в лёгкие, оставляя на губах горьковатый привкус. Он был едва видимым, но я ощущал его как живое дыхание самой пирамиды, исходящее от этой чаши. Дым поднимался к сводам, и я заметил, как он меняет цвет от прозрачного до бледно-голубого, словно в нём просыпалась древняя сила, заключённая в этих стенах.