Одноглазый согласился на дуэль со мной, потому что ему нужно было скрыть тот факт что он собственного командира в затылок стрелой убил. Соответственно ему и терять сильно нечего было, все равно помирать… победил бы он в поединке со мной, так его Алый Великан Мицусада дубиной в лепешку превратил… ай, ладно, не понимаю я ничего в этом кодексе воинов, не буду и лезть. Какой из меня воин к черту… лично я себя больше прагматичной девушкой считаю. Что нужно делать для выживания и процветания — то и буду делать.

— Спасибо за гостеприимство. — кланяюсь я. Ичи открывает глаза и встречается со мной взглядом.

— Ханами верни. — говорит она. — Где эта бездельница?

— Разве я сторож сестре своей? — сухо цитирую библейские слова в ответ. — И потом, ты же спишь плохо, когда она у вас в павильоне ночует.

— Я теперь всегда плохо сплю, Сан-сан. А Ханами верни. Она на службе у Императрицы.

— Как ты там в тот раз сказала? Все мы служим Императору, но это не мешает нам друг друга убивать. — говорю я, одергивая свои одеяния.

— Я так не говорила. — наклоняет голову Ичи.

— А. Точно. Это Господин Сякухати сказал.

— Слушай, Сан-сан, у меня сейчас в голове будто черти в барабаны бьют. Не пудри мне мозги, увидишь Ханами — скажи ей что ее прежняя комната ждет ее. И что у меня для нее задание. И что она служит Императрице, а не мне и не тебе. И что если она не будет делать то, что сказано, то ее ожидают… последствия. — Ичи массирует виски кончиками пальцев. — Так ей и скажи — последствия.

— Ты же знаешь, что она — глухонемая, верно? — интересуюсь я у нее.

— Вот не надо мне тут. — вздыхает Ичи. — Вы как-то с ней общий язык нашли, я же вижу. Ну не скажи, объясни знаками, нарисуй на бумаге, передай мысли, неважно. Она мне нужна еще вчера, а ее нет. Это не моя воля, Сан-сан, кто же в здравом уме с ней связываться будет? Будь моя воля я бы от нее подальше держалась, у меня от нее мурашки по коже… но работа есть работа. Думаешь мне охота всем этим заниматься? Ты знаешь, что только за вчерашний день во Внутренних Покоях трех служанок казнили?

— За что? — останавливаюсь я. Когда-то и я была служанкой… и кто их казнил? Как? Раньше душили шелковым шнуром, раньше это делала именно Ханами, а кто сейчас? Получается просто головы срубили?

— Говорят яд нашли. — Ичи поводит плечами. — А может надо было верных людей из окружения Рэнки убрать, вот и нашли повод. Понимаешь, Сан-сан? Я не Мамочка, я ничего не контролирую и ничего не успеваю, а еще ты мне тут губы дуешь! Знаешь кем заменили этих троих? Фрейлинами из свиты Госпожи Кагуя! Двоюродными племянницами из рода Тайра… у нас во Внутреннем Дворе скоро тех, кто не из Тайра и не останется! Мне нужна Ханами, Сан-сан, я бы тебя взяла лучше, но ты слишком заметная сейчас, а так я ее в служанки при Рэнке пожалую, хоть один надежный человек рядом будет…

— … как их казнили? Мечом? — спрашиваю я, потому что вместо стражи теперь во дворце буси в алых доспехах. Как не крути, но не представляю пока чтобы кто-то из тех же Алых Нобори взялся девушек-служанок казнить. Нет, прикажут, наверное, сделают, но…

— Как обычно. Шнуром. — морщится Ичи. Я изучаю ее лицо. Бледное, без кровинки, синяя жилка на виске… неужели?

— Не я. — выдыхает она, увидев мое лицо. — Новенькая. Си.

— Си. Четвертая. Ясно. — эта девушка с самого начала мне не понравилась. Вспоминаю резкие черты лица и ее взгляд. Нехороший взгляд.

— Кто-то же должен…

Глава 18

— «Алые Нобори» прибыли, сенсей! — громыхнуло вверху и я — поднесла ладонь ко лбу и прищурилась снизу вверх. Все-таки Господин Мицусада производил неизгладимое впечатление в своих доспехах и с огромной дубиной-канабо на плече, он возвышался над прочими как крепостная башня, кираса-до из широких полос закаленного железа, покрытого кожей и красным лаком, большие прямоугольные наплечники-содэ, скрепленные шелковыми шнурами, каждый из них мог бы служить мне полноценным щитом, шлем с бычьими рогами, кончики которых выкрашены охрой… конечно же наручи-котэ и поножи-сунэатэ. По местным меркам — полный доспех. Под кирасой у Алого Великана — кольчуга и шелковый поддоспешник, так что по идее его должно быть и в подмышку или сочленение доспеха не так легко взять.

Однако местные кольчуги ужасающего качества и как правило без рукавов, защищая тело, так что локти и колени прикрыты лишь слоем ткани, а лицо и вовсе открыто. И это — лучший доспех из тех, что я видела, некоторые из буси носят на себе лишь кирасу и шлем, оставляя плечи и руки незащищенными.

— Хорошо. Покажите мне как вы собираетесь сопровождать охраняемых лиц. — сухо говорю я. Обычно мне следовало бы поклониться и выразить благодарность за то, что Мицусада-сан и его «Алые Нобори» согласились сопровождать меня и паланкины с ВИПами до храма Исияма-дэра, что на озере Бива. Однако игра статусов тут вступала в свои права, я тут — сенсей, а у местных сенсей вообще что угодно может приказать, например двор подметать или на голове стоять и никаких вопросов у ученика не возникнет — учитель лучше знает. Вот и тут, сказала Аяко-сенсей что для обучения буси фехтованию надо зачем-то до храма Исияма-дэру прогуляться значит так надо и все тут.

Двор перед казармами Алых Нобори — широкий, утоптанный до каменной твердости прямоугольник между двумя длинными приземистыми строениями с черепичными крышами, тем самым местом, где я каждое утро гоняла этих ребят с боккенами. Сегодня его было не узнать. Солнце еще не поднялось над восточной стеной, и весь двор лежал в синеватой тени, только гребни крыш уже золотились, а над черепицей поднимался легкий парок — ночная роса испарялась, не дожидаясь, когда ее высушит день. Середина лета в Хэйан-кё это когда в час зайца уже тепло, в час змеи — жарко, а в час лошади хочется лечь в пруд рядом с карпами и не вылезать до вечера. Пока же воздух был влажный, густой, пахнущий мокрой землей, дымком из кухонных труб и конским потом, а над всем этим — тонко и сладко — цветущей где-то за стеной жимолостью. Цикады еще молчали, они начнут ближе к полудню, когда нам как раз придется тащиться по тракту, и вот тогда от их песен будет некуда деваться, в ушах звенеть будет.

По периметру двора, на длинных бамбуковых шестах — нобори. Узкие и длинные, в два человеческих роста, алые полотнища с белой бабочкой-агэха, они висели почти неподвижно, ветра не было, лишь изредка нижний край какого-нибудь стяга лениво поворачивался, словно рыба в садке. Бабочек было много. Очень много. С точки зрения маскировки — полная катастрофа, нас будет видно с любого холма за ри отсюда, но в том-то и смысл: мы едем не прячась. Мы едем так, чтобы каждый лихой человек с кистенем на обочине трижды подумал, стоит ли ему сегодня «подрабатывать» на большом тракте или лучше от греха подальше выходной взять.

Сами Алые Нобори стояли двумя шеренгами, лицом к центру двора, и это было… красиво, чего уж там. Пятьдесят человек, красный лак на пластинах доспехов еще не потускнел от дорожной пыли, и в косом утреннем свете он горел так, будто внутри каждой кирасы тлели угли. Шелковые шнуры, скрепляющие пластины — оранжевые, белые, темно-синие — у каждого свои, но в пределах одной палитры, никакого разнобоя. Шлемы с лакированными козырьками и назатыльниками из тех же пластин, у десятников на шлемах — небольшие бронзовые рожки, у простых буси — ничего. Лица открыты, скулы сжаты, глаза смотрят прямо перед собой, дыхание ровное. На поясе у каждого — тати в лакированных ножнах и короткий меч, за спиной у половины — длинные луки в чехлах из промасленной кожи и колчаны, у другой половины на плечах — нагинаты, изогнутые лезвия в кожаных чехлах. Кое у кого за поясом торчат сложенные веера — это не украшение, это сигнальные веера, командиры ими указывают направление.

У дальней стены, под навесом — лошади, дюжина, не больше, невысокие, лохматые, с широкими крупами, местная порода, к скачкам не годятся, зато выносливые как мулы. Их держали под уздцы мальчишки-конюхи, и лошади фыркали, переступали ногами, одна тянулась мордой к ближайшему нобори, явно намереваясь его попробовать. Кони — для Мицусады, десятников и гонцов, для меня с Бай Лин, остальные пойдут пешком. Пешком в этих доспехах, в июльскую жару, день пути. Что ж, они на это подписывались. Тут вообще редко используют телеги, а карет и вовсе нет, особенности гористой местности сводят на нет преимущества колеса, лошадям и людям труднее катить, легче нести. А потому и путешествовать мы будем ножками, пешком. Лошадь тут скорее боевая платформа, чем средство передвижения…